Я киваю вместо «спасибо», настолько я устала (хорошо, что Гили, в отличие от папы, такие вещи не обязательно объяснять). Кладу в рюкзак купленные Гили прокладки, двое трусов (одни на мне, а кровавое позорище – в мусоре, где ему и полагается быть), кошелек и мобильный, и мы выходим. Гили я не обнимаю, на всякий случай, чтобы не заразить. А она говорит на прощание:
– В следующий твой приезд сделаем шопинг посолидней, договорились? А еще лучше – приезжай на шаббат, пойдем в поход.
– Теперь ты меня хоть немного понимаешь? – спрашивает папа в машине.
– Нет. Я тебя давно не понимаю, папа.
– Но ведь… Подожди… Гили же тебе понравилась!
– При чем тут Гили, папа? Ты ведь спрашиваешь про себя?
– Но… – Папа замолкает, но ненадолго. – Мишка, я даже не знаю, как выразить, как сказать…
– Пап, а как ты на лекциях справляешься? С таким косноязычием?
– Не иронизируй, Мишка. Я, конечно, не могу тебя наказать, но я твой отец и… мне правда было тяжело. Конечно, тебе было тяжелей. Я понимаю…
– Правда?
– Конечно. Я просто… Я страшно рад, что ты… что мы… ну, может, не как раньше…
– Как раньше уже не будет, пап, проехали.
– Пусть не как раньше, а по-другому, но главное, что…
– Я на тебя не сержусь. Ты это хотел выяснить?
– Мишка, я… Я хочу, чтобы ты знала: я тебя очень люблю. И твоего брата я, конечно, тоже буду любить, но не больше, чем тебя… Никто никогда не сможет быть для меня тем, чем…
– Пап, знаешь, что сказала бы Гили? Что ты слишком много разговариваешь…
И тут я засыпаю, мгновенно проваливаюсь в сон. Так что даже не знаю, сколько времени еще папа говорит сам с собой, думая, что я просто внимательно слушаю…
У дома я выхожу и потом еще долго машу вслед папиной черной «хонде», которая почти сливается с темнотой, а потом стою просто так. Акамол, который дала мне Гили перед выездом, подействовал, и температуры временно нет. Вернулась ясность сознания, которая дает понять, что, по сути, ничего не изменилось и дома меня ждет та же мама – спящая или притворяющаяся спящей, чтобы не решать никаких проблем, и, скорее всего, я ее сегодня невольно предала, и, как и что рассказать ей о Гили, не знаю (и втайне надеюсь, что она не спросит, но ведь спросит!): говорить плохо не хочу, но говорить хорошо – опасно, мама очень чувствительная, она по одному взгляду догадается о моем предательстве… И перед тем как подняться наверх, к спящей или бодрствующей маме (не знаю, что хуже!), к ждущему меня Карамазову, который наверняка залает еще до того, как я открою входную дверь, к бабушке с дедушкой с их расспросами и охами по поводу моей температуры («Я знала, что в такой дождь нельзя было никуда ехать!» – скажет бабушка), я хочу постоять немного у подъезда под бетонной крышей, вдыхать влажный зимний запах дождя, слышать его стук по тротуару и тот звук, который получается, когда капли дождя стреляют по воде – по лужам. Хочу побыть немного одна. Мне это нравится. Не надо врать, притворяться, отводить взгляд или искать слова… Жить проще, когда понимаешь, что на самом деле ты всегда один. Даже с другими, даже с теми, кто тебя любит, даже в самые счастливые минуты на самом деле ты всегда один. И если это понять, тогда и в грустные, плохие минуты будет легче.
И тут я вспоминаю обещание, которое дала Бэнци. Набираю его номер.
– Мишка! Что-то случилось?
– Ты же просил позвонить перед сном, забыл?
– А, точно. Сейчас просто игра «Маккаби» против «Хапоэль»[34]… Ты уже ложишься? В восемь часов?
– Я заболела. У меня тридцать восемь и пять. Так что в школу завтра не пойду. Передавай всем привет и не скучай.
– Я тебе позвоню сообщить уроки. Если, конечно, Рони меня не обгонит. А как дела? Что ты сегодня делала?
– Да так. Ничего особенного. Вот промокла под дождем и заболела.
– Смотри не болей долго, у нас в четверг решающая игра против отморозков из Ницана, помнишь?
– Есть, командир! И спасибо за сочувствие, ты отличный друг!
– Ага, – смеется Бэнци, – я отличный друг!
– Бэнци, – говорю уже серьезно, – ты отличный друг. Вот что я хотела сказать. Пока.
Телефон, согретый моим дыханием, теплый. А руки холодные, замерзли. Надо идти домой, пока не подхватила еще и воспаление. Нельзя подводить Бэнци! Медленно вдыхаю и выдыхаю, изо рта выходит пар. Теперь я готова идти домой. Домой. Странное слово. Тем не менее – домой. Да и какие слова не странные? Так сказала бы Гили.
