Как назло, было жарко, особенно на солнце, а значит, всюду и везде, потому что апрельские облака куда-то пропали и тени тоже нигде поблизости не наблюдалось. У нас на кладбищах не сажают деревьев и не превращают их в места для прогулок, как в Америке, – каждый раз вздрагиваю, когда вижу в кино очередную романтическую сцену «на кладбище» между надгробий и памятников: у людей, оказывается, очень плохо с воображением… Солнце все больше припекало, превращаясь из утреннего в полуденное, и мне было страшно жарко в толстовке, но расстегнуть ее и обнаружить футболку неподходящего серого цвета я не могла. Не на похоронах. Уж точно не на похоронах Рони. Тем более когда мама Рони – в черном обтягивающем платье до колен, безупречно накрашенная. Неужели это тоже на автомате: выбрать платье, сделать макияж, – неужели это все имеет значение для нее даже сегодня? А может, именно сегодня? Может, она сделала это ради других детей, ради Шани и Габриэля, чтобы они не увидели маму сломленной и разбитой? Кстати, Габриэля не видно, его нигде нет, как странно. А мне все еще жарко, но это даже хорошо, что я испытываю дискомфорт, который не дает ни на секунду забыть о Рони, о том, почему я здесь, на солнце, под синим небом, которое Рони больше никогда не увидит.
Начало апреля, хамсины еще не успели выжечь зелень, повсюду цветы, в том числе любимые Ронины анемоны и маки. Некстати вспоминается старая песня: «Грустно умирать в середине таммуза, когда вдоволь персиков и других плодов в корзинке…» Некстати, потому что сейчас не таммуз, таммуз – это июнь-июль. Сейчас месяц нисан, персики будут нескоро. Просто поздняя весна, и красиво вокруг, и вечером начнется Песах, любимый всеми школьниками праздник, потому что каникулы самые длинные, исключая летние. А у Рони больше не будет каникул. И, конечно, не только грустно, но и нелепо умирать, когда так красиво и цветут любимые тобой цветы, но эта мысль – тоже нелепая. А когда умирать не грустно? Дождливой зимой? Тогда влага, холод и ранняя темнота только подчеркивают грусть. Очень даже грустно. Хотя я понимаю, о чем поется в песне, и даже почти чувствую на губах вкус сочных персиков и любимых мной нектаринов. Грустно умирать, когда мир вокруг тебя соблазнительный и влекущий и так много предлагает, но уже не тебе, уже мимо.
Все-таки мама Рони явно не в себе, иначе говорила бы она. Но прощальную речь сказал папа Рони. А мама Рони стояла рядом, опираясь на его руку и сжав ярко накрашенные губы, может, боялась, что если произнесет хоть слово, то разрыдается. А папа Рони говорил красиво, как настоящий адвокат, и его голос дрогнул лишь в двух местах: когда он сказал «любимая моя девочка» и когда объяснил, что Габриэль отсутствует, поскольку не может смириться со смертью сестры – ему плохо, у него нервный срыв… А Шани стояла за своей мамой, серьезная и бледная. С чуть приоткрытым ртом, как будто от удивления. Мне очень хотелось подбежать и обнять ее, но я не могла сделать это на глазах у всех, особенно в своей странной, непристойной одежде. Так что я молча слушала папу Рони, а потом раввина, которому папа Рони нехотя дал слово. Родители Рони такие же атеисты, как и мой папа, но у них нет выбора: похороны у нас только религиозные, опции светских похорон просто нет, поэтому без раввина не обойтись. Но этот – молодой, великанского роста – говорил совсем немного и даже казался растерянным: наверно, раньше не хоронил детей. Он быстро произнес какие-то общие фразы про трагедию и про праведную девочку Рони (которой он, конечно же, не знал) и начал читать молитвы. Потом вынесли тело Рони, завернутое в светлый льняной саван, и я закрыла глаза… Дальше не помню, меня как будто выключило на какое-то время.
Очнулась, когда Бэнци толкнул меня локтем в бок и сунул в руку камень. Оказывается, Рони уже в земле и к ней выстроилась очередь: каждый должен положить на могилу камень. И я очень порадовалась тому, что похороны религиозные, что по иудейской традиции мы кладем на могилу камни, а не цветы, потому что цветы – это по́шло, это было бы невыносимо, все равно что спеть Рони песню про таммуз и про то, как «грустно умирать»: «Вот тебе цветок! Видишь? Нет? Вот именно! И не увидишь больше!» А камни – другое, камни – это правильно, и не только потому, что «из праха вышел и в прах вернешься». Камень – это не растение, а минерал, не живое, а условно живое. Они тоже растут, но медленно, миллионы лет, они были и будут всегда, и по сравнению с камнями наша жизнь здесь – ничто. Этот мир принадлежит камням. И тараканам.
