Время говорить полностью

– Кроме одного. Почему вчера утром она рассказала правду Рути?

– Не знаю. Наверно, была еще в шоке. Не успела продумать.

– То есть она тоже человек…

– А ты сомневаешься?

– Уже не знаю.

Это правда. До меня вдруг дошло, что я не только никогда не считала родителей Рони идеальными, но и не любила их, просто раньше не смела себе в этом признаться. Тут кто-то постучался в туалет. Мы отперли дверь и вышли. Как назло, стучалась та самая пожилая родственница, которая видела, как я сместила камни на могиле Рони. Она открыла рот в изумлении, даже собралась что-то сказать, но не успела, потому что, схватив Бэнци за руку, я рванула к двери, шепнув:

– Всё, валим, умоляю тебя, не могу здесь больше быть ни минуты.

И только когда мы уже добежали до остановки, я вспомнила, что мы оставили в чистой до блеска ванной комнате мамы Рони пластмассовый стакан с кока-колой.

Вечером того же дня начался Песах. В прошлом году мы его упразднили, потому что мама лежала в постели с депрессией, и Песах ее волновал примерно так же, как Рамадан или католическая Пасха. В позапрошлом – отмечали у папиных друзей; как я поняла потом, у папы уже был роман с Гили и он не хотел отмечать дома, в узком семейном кругу. А позапозапрошлый Седер[45] я уже и не помню, как будто это было в позапозапрошлой жизни. А вот сейчас, как назло, мама решила отметить Седер по полной. Как в старые времена, когда с нами был папа. Даже круче, потому что папа не хотел читать Агаду[46] и делать все по правилам: его это раздражало, ему не хватало терпения и Седер с папой был всегда коротким и халтурным. Сейчас у мамы развязаны руки. Когда я пришла домой, она радостно сообщила, что сегодня у нас будет настоящий Седер: с полноценным чтением Агады, разговорами о выходе из рабства, перечислением казней египетских, четырьмя выпитыми бокалами вина (в моем случае – виноградного сока), с серебряным пасхальным блюдом, на котором лежит все что надо: крутое яйцо, куриная косточка, листок салата латук, горький хрен… В доме было убрано и уютно, в вазе стояли желтые и фиолетовые анемоны, на кухне пахло запеченной бараниной с розмарином, а в духовке успел подняться мамин торт без муки, на шести яичных белках. Мама что-то рассказывала – опрятно одетая, причесанная и надушенная, радостная мама. Здоровая мама. Мне предстоял настоящий Седер с радостной и здоровой мамой. А я не радовалась. Не могла радоваться. Не могла заставить себя…

В назначенное время пришли бабушка с дедушкой. Мы читали Агаду, пели песни. Ели ломтик мацы с хреном, а потом с салатом и хреном, а потом харосет[47]. А потом остальное. Впервые за эти два дня я почувствовала голод: набросилась на мамину баранину с картошкой, на торт, а еще умяла пол-упаковки мацы. Но как только наелась, мне стало стыдно: ведь Рони не может есть, Рони никогда больше не будет праздновать Седер Песах… Настроение испортилось (хотя, казалось бы, куда хуже?). Я старалась не подавать виду, но в основном пропускала все мимо ушей, отсутствовала. Слава богу, дедушка Сёма, взбудораженный скорыми выборами, говорил без умолку, а мама с ним спорила. Только баба Роза время от времени бросала на меня встревоженные взгляды, но я делала вид, что не замечаю.

Включилась я только минут на десять, когда мы дошли до моего любимого места в Агаде: притчи о четырех сыновьях. В ней описываются четыре сына: умный (праведный), нечестивый (злодей), наивный и тот, который не умеет задавать вопросы. Эту притчу можно воспринимать как пособие по воспитанию детей – в том смысле, что дети разные, и к каждому ребенку нужен свой подход. Но это и метафора – про всех людей, всех евреев и про то, как разные люди воспринимают Тору, заповеди. Про праведного сына все ясно (в иврите используется слово «умный, мудрец», но понятно, что здесь имеется в виду не столько интеллект, сколько правильные помыслы сердца). Со злодеем, нечестивым сыном, тоже просто (так казалось мне до этого дня): он все отрицает, задает каверзные вопросы с целью смутить и обезоружить, бунтует против света и смысла. Его надо усмирять, наставлять на дорогу истины. Наивный сын глуповат, не понимает что к чему, как слепой щенок, его надо направлять. А с тем, который не умеет задавать вопросы, непонятно. Загадка. Сама фраза звучала красиво, но я не могла понять, что это значит – «не умеет задавать вопросы». Последний сын всегда меня волновал, и именно ему я симпатизировала. Потому что он – другой, обозначенный не одним словом, а целой фразой, он сложней, недоступней.