Ширы не было дома, она ушла на шопинг со старшей сестрой и еще не вернулась – так сообщил ее папа, любезно предложив нам лимонад с мятой. В этом вся Шира: вчера похоронила одноклассницу, а сегодня – на шопинг. Чем дольше я думала об этом, играя трубочкой с кусочками льда, тем больше разъярялась, а к тому моменту, когда лед растаял, готова была Ширу убить. Я резко встала, чуть не расплескав остатки лимонада, и громко сказала Бэнци:
– Пошли! Надоело тут сидеть! Все равно у этой дуры мы ничего полезного не узнаем!
И тут – прямо как в комедийном фильме – распахнулась входная дверь и вошла Шира, навьюченная мешками из «Зары» и «Манго».
– А что вы хотите узнать? – с вызовом спросила она.
Моя реплика ее, конечно, не обидела, а, наоборот, завела: она обожала драму и расцветала от малейшего намека. Мы с Бэнци переглянулись: ясное дело, надо ей подыграть. Я довольно грубо взяла ее под руку:
– Пойдем в твою комнату.
В комнате Ширы все еще хранились ее детские плюшевые игрушки и коллекция голубых бегемотов из киндер-сюрпризов девяностых, а стены были выкрашены в розовый цвет. Кто бы мог подумать! Когда мы как можно более кратко, не размазывая, изложили суть дела, глаза Ширы округлились, в них загорелся огонек, и она с трудом сумела вовремя погасить его, а также спрятать от нас подобие довольной улыбки.
– Значит, вы как эти… Холмс и Ватсон, что ли? – хмыкнула Шира и накрутила прядь крашеных волос на палец.
– Кто это? – спросил Бэнци.
– Ты идиотка! – взорвалась я.
– Если ты будешь меня оскорблять, ничего не добьешься. – Шира раскрутила волосы и стала накручивать их в другую сторону.
– А как добьемся? – спокойно спросил Бэнци.
– Ну не знаю… А что мне за это будет? Зачем мне вам рассказывать? Ради чего?
– Ради того, чтобы быть хорошим человеком. – Голос Бэнци звучал холодно и беспристрастно, но я достаточно хорошо знала его: он был в ярости. А я повернулась к Шире спиной, уходя от соблазна как следует врезать ей…
– Ладно, Бэнци, пойдем. Она просто выделывается, ей нечего рассказывать. – Я повернулась к двери.
– Стой! Мне есть что рассказать. Важную вещь.
Так я и знала! Шире самой не терпится: наконец она нашла благодарных слушателей. Я повернулась обратно.
– Если ты правда что-то знаешь, давай рассказывай, без фокусов, не трать наше время.
– Хорошо. Ну… В воскресенье… За день до того, как она… умерла… Рони ходила к школьному психологу. Со своей мамой.
– Ты сама видела?
– Да.
– Врешь.
– Клянусь!
– Поклянись жизнью.
– Ну хорошо, их видел Итай. Он задержался после уроков – с ним Рути вела воспитательный разговор – и, когда он вышел из класса, увидел, как Рони и мама Рони выходят от психолога, как ее… от Дафны. И мама Рони страшно сердилась, говорила на повышенных тонах, поэтому Итай обратил внимание.
– А Рони?
– Молчала.
– А что говорила мама Рони?
– Не знаю. Спроси у Итая.
– А ты не врешь? Ты это не придумала?
– Да нет же! Клянусь!
– Ты уже клялась, что сама видела.
– Это другое. Я думала, вы так больше поверите. И какая разница, кто из нас видел – я или Итай?
– А зачем он вообще тебе рассказал?
– Откуда я знаю?! Он был в шоке, наверное, – сразу после урока английского, в понедельник, когда мы только узнали… Он тогда рассказал.
– Непонятно только, зачем ему было рассказывать именно тебе, когда известно, что ты растреплешь всему классу…
И тут Бэнци перебил меня:
– Именно поэтому. Он хотел, чтобы все знали.
Итай был самый отпетый хулиган не только в нашем классе, но и во всей школе. Гиперактивный, он не мог усидеть на месте, постоянно мешал на уроках, хамил учителям, его выставляли, наказывали, вызывали в школу родителей, но ничего не помогало. При этом Итай ухитрялся нормально учиться, по крайней мере не заваливал контрольные. А еще он очень хорошо рисовал, даже побеждал в конкурсах. Поэтому его не выгоняли, хотя несколько раз этот вопрос поднимался. В седьмом классе Итай был особенно буйным – не только хулиганил на уроках, но и дрался, иногда даже девчонок задирал. Все его побаивались.
Как-то раз на переменке Итай перелезал через школьный забор, чтобы свалить в ближайший киоск и купить сигарет. Майка зацепилась за проволоку в заборе, потянула его назад, Итай оступился и упал – прямо на задницу, поранив в кровь руку. Все смеялись, откровенно хохотали над своим врагом, а Итай сидел на земле и впервые выглядел растерянно, а не нагло. Но он так всех достал, что жалости ни у кого не вызвал. Кроме Рони. Она подошла к нему и молча протянула пластырь (у нее всегда все с собой было, на любой случай жизни). С той самой минуты Итай влюбился в Рони, бросал на нее издалека пламенные взгляды, выполнял все ее просьбы и никогда не приставал, понимая, что тут – без шансов. Под влиянием Рони он даже подуспокоился, перестал драться, и вопрос о его отчислении сняли с повестки дня. А она не то чтобы с ним дружила, но относилась дружелюбно, разговаривала ровно и невозмутимо, как будто он не был ни хулиганом, ни влюбленным в нее хулиганом. Так умела только Рони.
