Ница продолжает болтать, выдавливая черные точки и нанося на мое лицо прохладную маску из белой глины. Как ни странно, меня это не раздражает, напротив: болтовня Ницы умиротворяет меня, почти усыпляет. А ее беспечность обнадеживает, ее философское веселое спокойствие и уверенность в том, что все можно наладить, почти заставляют меня поверить, что и у меня будет так, не скоро, но когда-нибудь… Но и это чувство вдруг резко обрывается. Ница предлагает попить чаю с мятой, пока высыхает маска. Я сажусь, отпиваю первый глоток, и тут на мою ногу налетает бешеный Мойшеле и начинает с ней… совокупляться. А я от неожиданности застываю и не только не стряхиваю Мойшеле с ноги, но и боюсь пошевельнуться, чтобы нечаянно не облить его горячим чаем. (Надо сказать, что Карамазов таких штучек не вытворяет; с гостями, конечно, бывает иногда, но не со мной.) Зато Ница не теряется – сворачивает полотенце в рулон и бьет Мойшеле по заду: «Фу, Мойшеле, фу! А я еще говорила, что ты приятный!» Мойшеле оставляет меня в покое и виновато выходит за дверь, а я все еще не могу пошевелить ногой. Точнее, не хочу, как будто она вдруг стала чужой. Мне противно. И немного страшно. И все только потому, что на мгновение я увидела мохнатый песий член с красной головкой, которая так упорно терлась о мою ногу. Но что тут особенного? Я ведь знаю, что у собак такое бывает. Почему мне стало не по себе?
Ница смывает маску, массирует лицо, намазывает кремом из лаванды, а у меня в глазах продолжает стоять – неровно, как в испорченном телевизоре, – эта картинка. И вдруг я вспоминаю. Совсем другая картинка всплывает из глубины моей памяти, картинка, о которой я давно забыла, но подсознание, очевидно, не захотело забыть. Ну конечно, вот оно. Причина нашей с Рони ссоры, той единственной, но серьезной и продолжительной ссоры. Рони сидела на кровати у меня в комнате, мы делали уроки, и тут Карамазов, бешеный и неуемный, как всегда весной, облюбовал Ронину ногу и вступил с ней в интимные отношения. Произошло это так неожиданно и Рони так смешно взвизгнула, что я не выдержала и рассмеялась и не сразу согнала Карамазова. Мне и правда было смешно, вся ситуация казалась комичной, точь-в-точь как из американского комедийного фильма. И когда Рони сказала: «Не хочу больше никогда видеть твою мерзкую собаку!», я подумала, что она шутит, и сообразила, что это всерьез, только когда она поднялась, собираясь уйти. «Рони, подожди!» Но она резко вырвала руку: «Никогда тебе не прощу! Никогда не прощу того, что ты смеялась!» Ее голос дрожал, в глазах – слезы. «Но, Рони, подожди, это же правда смешно… это же просто собака!» – «Это гадко! Его вонючий член коснулся моей ноги, меня сейчас вырвет! Если ты не понимаешь, как это гадко, как омерзительно, ты просто идиотка!» И Рони убежала. Я была в шоке: Рони никогда не разговаривала на повышенных тонах и не говорила таких слов. Меня потрясла ее реакция. И немного покоробила. Я даже вспомнила любимую навязчивую идею Бэнци, будто у Рони нет чувства юмора… И не спешила просить прощения: считала, что не за что, и только когда прошло несколько недель, а Рони продолжала игнорировать меня, я сломалась. Тогда и случился тот нелепый разговор с Широй про то, как я страдаю и меня «манит окно», и в результате я оказалась на приеме у Дафны… Зато Рони со мной помирилась и мы больше к той теме не возвращались…
Пока расплачиваюсь с Ницей, отвлекаюсь на ее болтовню, но потом бреду к автобусной остановке и опять вспоминаю эпизод с Карамазовым и обиду Рони, и мне становится очень плохо и очень стыдно. Почему она так отреагировала, почему я никогда – в хорошую минуту – не пыталась это выяснить? Попутно вспоминаю еще один эпизод, чуть позже, этой осенью. Шира, которая то враждовала с нами, то подлизывалась, поделилась в слезах своими опасениями: ее старший брат время от времени по небрежности вытирается ее полотенцем и она боится, что может от него забеременеть. Я фыркнула и, еле сдерживая смех, утешила Ширу: она никак не может так забеременеть, да и разве, по ее мнению, брат в полотенце мастурбирует, что ли? Шира на всякий случай сказала: «Откуда я знаю? Он всегда так долго принимает душ!» – но, похоже, поверила мне. А Рони побледнела от ярости и, еле сдерживаясь, процедила, что стыдно в восьмом классе болтать такие глупости. Тогда я впервые подумала, что, наверно, в их семье не принято открыто говорить о сексе, это считается чем-то постыдным. Мой папа называет это пуританством и ханжеством (правда, папины попытки, неуклюжие и занудные, поговорить со мной «о занятиях любовью», как он это называет, – та еще катастрофа!).
