Но сейчас я взрослее и понимаю, что в семьях, где тема секса – запретная, она, наоборот, вызывает больше интереса, а у Рони было отторжение. Она ни в кого не влюблялась и пресекала всяческие разговоры о влюбленности или поцелуях, как будто это что-то непристойное и противное. Она говорила: «Хватит, Мишель, ты же не Шира, у тебя есть мозги!» И мне сразу тоже хотелось быть выше этого, и уж совсем нелепо было бы признаться, что иногда представляю, как целуюсь, и даже один раз тренировалась на помидоре или что мне приснился эротический сон про агента Малдера из «Секретных материалов»…
Очень странные мысли лезут в голову, всё более и более навязчивые. Странные и отчаянные догадки о том, почему Рони так не любила разговоры о сексе. Я думаю об этом, пока иду к остановке, пока еду в автобусе, и весь оставшийся день, и даже вечером, ворочаясь в кровати. Надо бы принять валерьянку, а то опять ожидает бессонная ночь, но после того, что случилось с Рони, я не могу принимать таблетки – никакие, а тем более снотворные, даже натуральные. Я просто не смогу проглотить и подавлюсь. А мысли всё не оставляют меня. Мысли, которые и озвучивать боюсь, даже себе. Нет, этого не может быть. Это бред. Я просто сумасшедшая. Сошла с ума – от бессонницы, от горя. Хорошо, что завтра уезжаю в Иерусалим, сменю обстановку, увижу наконец Гая (уже три недели не виделись, я страшно соскучилась!). Уеду в Иерусалим, и перестану сходить с ума, и проветрю мозги – может, тогда эти безумные мысли исчезнут, выветрятся с иерусалимским весенним воздухом… Я не могу заснуть и каждый раз, когда приходят в голову страшные догадки про Рони, усилием воли заставляю себя думать про Гая, представляю, как он смеется, как тянет ко мне ручки, как кусает мои пальцы, чтобы почесать десны… И опять я не сплю и не бодрствую, нахожусь где-то между, в сером царстве теней, в расплывчатом заглазье, где все сливается и только иногда сверкают разноцветные точки перед зрачками, и это они не дают погрузиться в сон…
В пятницу утром в автобусе по дороге в Иерусалим втыкаю наушники и врубаю даже не музыку, а белый шум – звук дождя в тропиках. Все бы хорошо, если бы время от времени не раздавалось пение тропических птиц. Но и птицы – ничего, и под птиц можно попытаться забыть Рони, подумать о Гае, о его сладком младенческом запахе, о том, что скоро смогу прижать его к себе и забыть обо всем, можно попытаться заснуть, наконец-то поспать после трех бессонных ночей… Тр-р-р-р! Звонок заглушает щебетанье птиц и шум дождя, разрывается пронзительной трелью в моей барабанной перепонке. Номер незнакомый, но мало ли… Я всегда, всегда, всегда отвечаю на телефонные звонки.
– Але? Мишель? Это Итай… Я знаю, ты не ожидала…
– Это точно.
– Я в среду был не в себе. Прости.
– Итай, ты просишь прощения? Я начинаю думать, что скоро придет Машиах.
– Я тоже ее любил. Рони. Плевать, что ей было все равно.
– Да нет… Она к тебе очень хорошо относилась…
– Хорошо относилась! Мишель, ты когда-нибудь любила кого-то?
– Ну как тебе…
– Ладно, заткнись. Мне неинтересно. Я по другому поводу звоню. То, что тебе сказала Шира, правда.
– Ты видел, как Рони выходит от Дафны со своей мамой, и слышал, как мама орала на Рони?
– Да. Не совсем орала. Она старалась сдерживаться. Поэтому я не все расслышал, но она была в ярости.
– А что ты расслышал? Итай, это очень важно. Почему мама Рони сердилась?
– Этого я не знаю. Не уверен. Но она сказала… Она сказала Рони, что не позволит ей позорить семью.
– Позорить семью?!
– Да. Но это ведь может быть про что угодно. А, вот еще: она какую-то пословицу употребила…
– О, это она любит. Какую пословицу, Итай?
– Что-то про кухонные тряпки.
– Что?! Итай, нет такой пословицы!
– Точно есть. Про грязные тряпки…
– Про грязное белье, что ли?!
– Точно! Про грязное белье, что не надо его вывешивать напоказ…
– Спасибо, Итай. Большое спасибо. Что-то еще вспомнишь – позвони.
Я нажимаю на кнопку отбоя и звоню Бэнци. Но он не снимает трубку, зараза! А мы уже въезжаем в Иерусалим.
