Да. Год и правда был не из легких… Начинался-то он как раз хорошо, особенно по сравнению с прошлым годом, когда я даже не делала попыток подружиться с кем-либо из нового класса, мысленно разговаривала с мертвой Рони и писала тоскливые письма Бэнци в Хайфу. Лишь в начале года я смирилась с тем, что учусь не в «Тельма Елин», где даже на переменках трындят о художниках и театре, с тем, что не с кем обсудить новую книгу Этгара Керета, не говоря уж о переводных англоязычных романах, и с тем, что мои одноклассники не устраивают богемных вечеринок с распитием вина на крыше пентхауса в Тель-Авиве и еще недавно исправно ходили в Цофим[62], носили форму цвета хаки, зелено-желтые галстуки и учились ставить палатки. Я даже пару раз сходила с одноклассниками в поход и простила им фальшивое пение под гитару у костра, а они мне – что ничего не знаю про походы и гожусь только для чистки картошки. Одному Офиру моя беспомощность в походных условиях не давала покоя. Он все время поучал меня, наставлял, один раз даже спросил: «Как же ты будешь в армии?» – на что я буркнула: «Как-нибудь разберусь!» (Можно подумать, самый важный навык для армии – умение ставить палатку и разжигать костер!) Из всей нашей компании, в которой я незаметно оказалась, Офир был единственным, кого я недолюбливала: он все еще состоял в Цофим вожатым, важничал, задавался и все время хвастался братом, служившим в элитных боевых войсках Гивати[63], в самой опасной горячей точке – Газе. Можно подумать, сам Офир там служил! Правда, ни на секунду не сомневался, что его возьмут. На летних каникулах ездил в специальный армейский лагерь, где тренировался бегать на длинные дистанции с тяжелым вещевым мешком за плечами, а ночью вставал по команде и полз в песках с фонариком в зубах. Обо всём этом он рассказывал всем вместе и каждому в отдельности не менее шести-семи раз, а еще вспоминал отдельные эпизоды – по поводу и без повода (преимущественно без повода). Рассказ обрастал деталями, и число километров, которые Офир пробежал с тяжелым грузом за спиной, тоже все увеличивалось. Я обреченно понимала, что через год, когда начнут приходить первые повестки, он ни о чем другом, кроме армии, говорить не будет…
Но именно Офир устроил в середине сентября, накануне Рош а-Шана (еврейского Нового года), вечеринку у себя дома. Офир жил в большом доме с садом недалеко от Ширы (они были знакомы с детства, хотя ходили в разные школы), а его родители уехали в Эйлат на
Но только я успела обрадоваться, что я тоже, даже без снобской «Тельма Елин», посещаю настоящие вечеринки и живу полноценной жизнью старшеклассницы, как увидела Ширу. Можно было предположить, что Офир пригласит ее, но мне стало досадно. Хотя мы никогда особо не враждовали, периодами даже дружили, и Шира (хоть и своеобразно) помогала в расследовании смерти Рони, она меня страшно раздражала. (Если честно, меня многое с начала года раздражало – мама, смеясь, говорила, что у меня запоздалый подростковый период, ведь долго было не до этого из-за развода родителей, маминой депрессии, потом – смерти Рони, а теперь все устаканилось – и нате, мои гормоны решили, что пора о себе заявить.) Я постаралась быстро войти в дом, пока Шира меня не заметила, но было поздно: она окликнула меня по имени и шла навстречу, широко улыбаясь и демонстрируя большие зубы, которые раз в год отбеливала у дантиста.
– Мишель, давно тебя не видела! Красивые джинсы – новые? Какая фирма? Не знаешь?! А как тебе мой загар? Мы летом отдыхали в Испании, там совсем другой загар, чем у нас, дольше не сходит… А на
