И тут я рассказала Томэру о папе, о маме, о Гили, о Рони; только про Бэнци умолчала, сама не знаю почему. Он слушал, не перебивал, задавал вопросы в паузах. А потом мы выпили еще: пили из горла, передавая бутылку из рук в руки, и в этом было что-то интимное. Томэр сходил за второй бутылкой вина, и мы пили, говорили, шутили, смеялись, а потом мне показалось, что все немного плывет и качается и что я влюблена в Томэра, точнее, последнее мне не казалось, я – к своему ужасу – четко это осознала. И это было настолько невероятно, невозможно, что я протянула руку, чтобы дотронуться до Томэра и удостовериться, что он настоящий. Почему-то очень захотелось погладить его по щеке, слегка заросшей щетиной, но я промахнулась и попала в глаз.
– Мишель! Да ты пьяная! Тебе повезло, что я не насильник, а то мог бы воспользоваться и…
– А зачем меня насиловать? Может, я хочу…
– Ш-ш-ш… Ты пьяный рыжий зверек и сама не знаешь, что говоришь.
– Не смей меня так называть! – пробормотала я, положив голову ему на колени. Через две минуты я уже спала.
Вот так накануне еврейского Нового года я влюбилась – неожиданно, внезапно и очень быстро. Поэтому и говорю, что год начинался хорошо. Точнее, мне казалось, что он начинался хорошо, но ведь то, что нам кажется, и есть наша реальность, значит, так и было: год начинался хорошо.
– Мишка, ты совсем поехала? Я, по-твоему, буду ждать, пока все постирается и высохнет? – кипятится Майка, но я не слушаю ее и продолжаю запихивать одежду в стиральную машину.
– А что? Сейчас лето, все быстро сохнет…
– Издеваешься?
– Немножко. Но их правда надо постирать, они пахнут крысиным ядом…
– Ты говорила, средством от клопов…
– Вблизи они пахнут еще хуже! Где ты хранила эти мешки?
– По-разному…
– Оно и видно.
– Какая ты стала наглая! Впрочем, давно пора. Теперь тебе надо только найти кого-то, кто тебя трахнет, и ты станешь совсем взрослой…
– Майка!
– Что такого?! Тебе шестнадцать, самое время. И сиськи от этого растут…
Я вздыхаю. Майке кажется, что она полная противоположность папы, но ой как она ошибается. Разве что папа вместо «трахаться» говорит «заниматься любовью» (и почему-то всегда, произнося это слово, закатывает глаза), но тоже лезет ко мне с этими разговорами и, наверно, считает себя очень прогрессивным родителем…
– Нет, правда, Мишка, ты меня волнуешь. К армии уже нужен хоть какой-то опыт…
– У тебя его было навалом, и что? Пока не встретила Рафаэля, была сама себе противна!
Майку так просто не проймешь, она пожимает плечами.
– Но я рада, что этот опыт у меня был. Возможно, без него я не оценила бы Рафаэля…
Когда-то давно, в ту пору, когда в Лаг ба-Омер меня и других детей посылали собирать ветки, палки, щепки и доски для школьного костра, в ту пору, когда на этом костре присутствовали родители, а само мероприятие называлось веселым домашним словом «кумзиц» (одно из специфических слов лексикона Цофим, лексикона старой Эрец-Исраэль, где петь песни у костра – неотделимая часть и гражданской, и воинской культуры, а поход может запросто превратиться в войну и наоборот), в ту пору, когда мне было лет десять, наша учительница Рути придумала игру с желаниями. Каждый должен был написать на бумажке свое желание на следующий год, потом учительница читала эти желания вслух, и остальные отгадывали, кто автор записки. Я написала: «Хочу встретить любовь своей жизни», – причем именно такими словами, на литературном иврите. Когда Рути прочла мою бумажку, Рони незаметно ткнула меня в бок, а другие одноклассники сразу закричали: «Мишель! Это Мишель написала!» Многие родители засмеялись, а папа покраснел – не то от смущения, не то от гордости за мой иврит… Сейчас понимаю, что, наверно, часто и охотно рассуждала на темы любви и отношений, раз мои одноклассники так быстро догадались, что автор записки – я. Но это было довольно давно, я плохо помню. Лучше помню свою влюбленность в Бэнци и то, как я отказалась от любви, когда обнаружила, что папа изменяет маме с Мариной. С тех пор я на эти темы почти не говорила, разве что с Рони, но ей такие разговоры категорически не нравились. Не говорила и старалась не думать, как будто это все меня не касается, как будто я выше этого. А теперь со мной случился Томэр. Знаю, про человека так не говорят, однако Томэр со мной именно случился – как событие, как тайфун или ураган, хотя из нас двоих он гораздо сдержанней и спокойней, но я твердо знаю: не я с ним случилась, а он со мной…
