Зато засмеялась я: было трудно не заметить, что Сарит, которая никогда не видела папу и знала о нем исключительно со слов мамы, но любила подтрунивать над ним, была на него похожа простодушной прямолинейностью, временами принимающей форму бестактности. При этом и папа, и Сарит – интеллектуалы… Можно было сказать, что мама сближается с людьми определенного типа, но во всем остальном Сарит с папой были совсем не похожи. Прямая, резкая, очень деловая и конкретная Сарит всегда знала, чего хочет, и прямо заявляла об этом (часто не выбирая выражений), однако была добрейшим человеком: помогала знакомым и незнакомым людям, обожала делать подарки. А еще у нее четыре собаки – одна эта деталь сразу меня подкупила. Коренастая, чуть полноватая Сарит коротко стриглась и не закрашивала седину. И вообще не красилась. И любила простую одежду, без затей. Но всегда подмечала мамины и мои наряды. Все это мне очень нравилось.
Словом, дружба мамы и Сарит меня радовала: я чувствовала, будто «передала» маму Сарит, и теперь она несет за маму ответственность, а не я. Конечно, я так не формулировала, даже для себя, и было в этом ощущении нечто непроговоренное и неосознанное, но с тех пор, как в нашей жизни появилась Сарит, мне стало легче, это точно. Поэтому я прощала Сарит ее чуть грубоватую прямоту, и фамильярность, и то, что она называла меня деткой, а когда я просила ее перестать, рассеянно говорила: «Конечно, детка!» Несмотря на свою повышенную брезгливость, прощала ей даже неряшливость: она вечно смахивала на брюки пепел сигарет, а еще на ее одежде были пятна – от кофе, кетчупа, варенья, от чего угодно. Но она так по-детски смеялась своим громким, довольно низким смехом над собственной неуклюжестью, что эта неуклюжесть невольно становилась частью ее обаяния.
Бесило только одно: мама, даже помешавшись на правильном питании и здоровом образе жизни, разрешала Сарит курить дома, и после каждого ее визита квартира пахла как пепельница. Говорить об этом с мамой было бесполезно. «У всех свои недостатки, – твердила мама. – Сарит чувствует себя хорошо, когда курит, для нее это как конфеты для ребенка, не могу у нее это отнять, даже на время…» «Но у своего ребенка ты конфеты отняла!» – кипятилась я (мама действительно перестала покупать сладкое, мне приходилось лакомиться тайком, на карманные деньги). Одно время мне казалось, что мама жалеет Сарит за то, что у нее нет детей и никогда не было мужа, относится к ней как к ребенку, но потом поняла, что всё наоборот: это Сарит окончательно и бесповоротно взяла над мамой шефство и мама не жалеет Сарит, а восхищается ею и поэтому прощает маленькие слабости…
На следующий день в девять утра зазвонил домашний телефон, и недовольный голос разбуженной мамы позвал меня. Я догадалась, что звонит Томэр, что сейчас услышу его глубокий баритон, и надеялась, что сонная мама не заметит глупой улыбки на моем лице.
– А я думал, ты напишешь свой телефон помадой на зеркале… – Томэр опять подтрунивал надо мной.
– Какого ты обо мне плохого мнения. К тому же у меня нет помады.
– Теперь у Офира на меня компромат, и всё из-за тебя. Придется тебя наказать.
– О, интригуешь. А как именно?
– Узнаешь. Давай, надевай трусики и готовься. Через полчаса за тобой заеду.
– Почему ты считаешь, что я сплю без трусов?!
Но Томэр уже повесил трубку.
Он заехал за мной на старой обшарпанной «мазде», по виду – его года рождения. Но это было неважно: он уверенно держал руки на руле и бросал на меня взгляды, когда смотрел в правое зеркало, и мы были вдвоем, на свидании (вроде как на свидании)! Рассмотрев его при свете дня, я удивилась: Томэр был совсем не в моем вкусе. Мне обычно нравились смуглые, черноволосые и темноглазые. Томэр был шатеном со светлыми бровями, а в его небритой щетине проскальзывала рыжинка. Глаза были серо-голубыми, неяркими. Но что-то в его голосе, интонациях, жестах делало его невероятно привлекательным, а что именно – я никак не могла понять.
Томэр тоже внимательно меня рассматривал, не только через зеркало, но и напрямую, не скрывая. С легкой улыбкой. Меня это даже разозлило.
– Хватит меня изучать, я не насекомое!
– Конечно нет. Ты определенно млекопитающее. Зверек.
– Я же тебе запретила так называть меня!
– Запретила? Правда? – Томэр засмеялся, как будто я рассказала анекдот.
На мои вопросы, куда мы едем, он тоже отшучивался, а ехали мы долго, часа два. Томэр припарковался рядом с полувысохшим ручьем. Холмы вокруг, выжженные беспощадным летним солнцем, еще не начали зеленеть, а кроме холмов и камней, громадных кактусов и агав, там ничего не было.
– Ты меня собрался принести в жертву или изнасиловать и убить? – спросила я, когда мы вышли из машины.
– Не надейся, – хмыкнул Томэр.
– Просто не понимаю, чем еще тут можно заняться…
– Ты взяла кроссовки?
– Не-е-ет. Про кроссовки ты ничего не говорил, только про трусы.
– У меня есть еще пара! Лови.
Помимо кроссовок Томэр достал из багажника рюкзак и две литровые бутылки воды.
– Ты серьезно?
– А что?
