В девять утра меня разбудил настойчивый звук вибрирующего мобильного. Томэр. Это был Томэр. Неужели сложно догадаться, что не стоит звонить после вчерашнего?! Я еще не обдумала до конца, что хуже – наличие девушки или то, что я приперлась к нему домой и сама создала страшно унизительную ситуацию; и того и другого в отдельности хватало, чтобы никогда больше не видеть этого человека! Пусть забудет о моем существовании! Я не собиралась отвечать – лучше повеситься. Больше всего мне хотелось бросить телефон в унитаз и спустить воду или выкинуть его в окно. Можно было, конечно, поменять номер, но это было бы слишком просто… После шестого звонка я сняла трубку. Неожиданно для самой себя. Наверно, привыкла отвечать, когда звонит Томэр, – привычка и на этот раз оказалась сильней.
– Привет! – сказал Томэр.
– Привет. – Я надеялась, что мой голос не выдает вчерашнее «озеро слез», хотя говорила в нос.
– Ты как? – Голос Томэра звучал встревоженно, и я собралась уже зло ответить: «Как ты думаешь?!» – но решила, что слишком много чести, и (как мне казалось) безмятежно спросила:
– А как твоя девушка?
– Она не моя девушка. – Казалось, Томэр вздохнул с облегчением оттого, что не он затронул эту неприятную, но неизбежную тему.
– Да ладно. Я, может, идиотка, но не слепая. Ты ее обнимал…
– Я ее не только обнимал, – совершенно спокойно сказал Томэр, – но это не делает ее моей девушкой. Так… урок анатомии…
– То есть… – Я несколько опешила и не могла собраться с мыслями. – То есть ты любую девушку, с которой спишь, привозишь домой к родителям?!
– Она живет в Тель-Авиве. К тому же мои родители – не католическая церковь, Мишка.
– Ты говорил, что тебе не до романтики!
– А где тут романтика? Мишка, я мужчина, у меня есть потребности… Почему ты придаешь этому такое значение?
– Какой ты циничный, Томэр. Лучше бы сказал, что влюблен в нее.
– Не ври: это не было бы лучше, это бы тебя расстроило гораздо больше…
– Все, я не могу больше слушать…
– А я не хочу тебе врать, я тебе честно все говорю, потому что ты умная девочка, а ты…
– Засунь свою честность в жопу!
– Мишка… Я тебя боюсь, потому что ты безумна, и люблю тебя тоже именно поэтому.
– Я еще ни разу не слышала, чтобы в одном и том же разговоре мужчина мог признаться в любви и в том, что спит с другой… Тебе не кажется, что второе перечеркивает первое?
– Нет, не кажется. Ты ничего не понимаешь.
– Ну да, я же маленькая…
– А что, если я намного серьезней к тебе отношусь, чем… Что если цель моей жизни – добиться Мишель Аронсон?
– Какой жизни – этой или следующей?
– В следующей я могу родиться кузнечиком или одуванчиком, так что…
– Все, Томэр, я реально больше не могу. Пожалуйста, больше не звони мне, оставь меня в покое и трахай кого хочешь, хоть всю базу в Нецарим…
– Мишка!..
– …и к твоему сведению, в кузнечика и в одуванчик – это из индуизма! У нас реинкарнация так не работает!
Я нажала на кнопку отбоя. Опять отшутился. Как будто мои чувства – это не всерьез. А может, так оно и есть? Может, он прав? Может, когда-то, лет через пять, десять, пятнадцать, я буду вспоминать эту историю с доброй улыбкой? Или так и будет колоть сердце при упоминании имени Томэр?.. Сколько? Месяц? Полгода? Год? Два? Неизвестно. И будет ли финал, наступит ли катарсис, или все оборвется, повиснет в воздухе, как линия Алёши и Лизы в романе «Братья Карамазовы», который я как раз закончила читать во второй раз. Остается гадать: вернется ли Алёша в монастырь или разочаровался окончательно, а про Лизу в последней трети романа – ни слова, как будто ее и не было, открытый конец, так же, как и моя история с Томэром, – открытый конец, как облако, последнее весеннее облако, плывущее по яркому небу в жаркий хамсинный день, оно не может пролиться дождем, но и раствориться тоже не может…
Телефон зазвонил опять, и я вздрогнула: Томэр перезванивает, передумал, решил, решился… Нет, звонил Давид. Он писал контрольную по Танаху и получил восемьдесят баллов – такой высокой оценки он никогда раньше не получал.
И тут же в дверь позвонил Бэнци. Мы не виделись с Пурима – на Песах они с семьей уехали за границу, а потом Бэнци почему-то долго не приезжал домой или приезжал, но не звонил. Да и я перестала звонить, хотя часто хотела ему рассказать о том или ином событии, но чувство неловкости между нами все росло, мы отдалялись, и я не знала, что с этим делать, да и все остальные чувства, кроме любви к Томэру, притупились. Последний раз мы говорили недели две назад, и я рассказала Бэнци про Давида. Мне казалось, ему будет приятно, что я захотела помочь мальчику только потому, что он напоминал мне маленького Бэнци, но Бэнци сказал, что я сумасшедшая и когда-нибудь доиграюсь, а я обиделась и удивилась, что он не понимает, кажется, вообще перестал меня понимать, слишком рано становится рассудительным и осторожным. На это он зло ответил, что если бы был таким, как я описываю, то не стал бы мне звонить. И повесил трубку.
