Про то, что скажу Томэру, я думала, даже когда звучала сирена в День памяти, – было стыдно, но ничего поделать с собой не могла. Волнение за Томэра и мысли о том, что в операциях и войнах гибнут в основном такие, как он, – молодые, привлекательные, – только обострили мои переживания и усилили чувство отречения и пылкого, почти буйного согласия на жертвенную, одностороннюю любовь. Но вот День памяти перерос в День независимости, размылся в криках, звуках хлопушек, вечернем фейерверке и дымном от гриля небе, а Томэр все не звонил. Наверно, испугался, что я устрою мелодраматичную сцену, ведь он не знает, о чем хочу с ним поговорить… Я надела рваные голубые джинсы и белую майку и поехала в парк Яркон: наш класс собирался там послушать концерт легендарной и давно распавшейся группы «Типекс»[89], которая решила одноразово собраться и выступить в честь круглой даты (Израилю исполнялось 55 лет). В последнее время одноклассники опять стали общаться со мной как ни в чем не бывало – все рассосалось само собой без усилий с моей стороны, а возможно, именно благодаря отсутствию этих усилий.
Я надеялась увидеть Офира и как будто невзначай поинтересоваться Томэром; а может, он тоже присоединился к брату (хотя вряд ли, конечно, но вдруг)… Выехала я поздно, и к моему прибытию «Типекс» доигрывали концерт, половина класса уже разошлась, включая Офира. Фейерверк я тоже пропустила, пока с высунутым языком бежала по парку на звуки бас-гитар, одновременно высматривая одноклассников… Я немного поболтала с Даной, отмахнулась от Цахи (он опять сделал попытку ко мне подкатить), потом, в утешение, купила сахарную вату и антенны со звездами Давида, мерцавшие синим, нацепила их на голову и поехала к Томэру. Домой. Не помню, в какой момент приняла это решение, но оно казалось очевидным и естественным – до его дома ближе, чем до моего, почему бы и не устроить ему сюрприз, зачем ждать его звонка, если теперь я понимаю, по какой причине он сначала обещает выйти на связь, а потом пропадает.
Они сидели в саду. Офир, Томэр, их родители и девушка-солдатка. Она сидела рядом с Томэром, и он обнимал ее за плечи. Не красавица, но симпатичная, с высокой грудью и хорошей фигурой, которую подчеркивала облегающая военная форма. А главное, взрослая, своя в доску: понимающая Томэра, понимающая, что
– Привет! Я тут навещала Ширу, решила и к тебе заглянуть, все равно на концерт опоздала…
– Ширу? – недоуменно спросил Офир. – Они же уехали куда-то.
Он явно не собирался облегчить мою задачу, а может, и специально загонял в угол.
– Ну, я не знала, мы давно не общались, я заскочила, а их нет, так я сюда пришла…
– Ты разве с ней общаешься? Не знал, – хмыкнул Офир, – думал, вы не очень-то ладите…
– Всякое было, – выдохнула я, чувствуя, что все труднее дышать, и изо всех сил стараясь не смотреть на Томэра, – но у нас столько общих воспоминаний, столько…
Я осеклась. Офир был явно не рад меня видеть. И неудивительно: мы никогда особо не дружили и я не раз подкалывала его, иронизировала над его историями, в том числе при других одноклассниках. Никто не предлагал мне сесть, остаться… Я и сама не хотела и очень надеялась, что Томэр не вздумает меня выдать и показать, что мы знакомы. Этого я бы не вынесла. Но все и так было хуже некуда: какая нелепая, идиотская ситуация и как я нелепо, по-идиотски выгляжу со своей нелепой, идиотской любовью…
Я пробормотала:
– Ладно, я побежала дальше, всех с праздником! – и побежала, в самом деле побежала, и бежала всю дорогу до автобусной остановки, и только там наконец разрыдалась – так горько, что несколько человек спросили меня, что стряслось и не нужна ли мне помощь. Я продолжала рыдать всю дорогу и дома тоже рыдала, и это были совсем другие слезы, чем накануне, не слезы умиления, а слезы обиды, слезы унижения, и я рыдала, пока не стало больно в груди, но все равно не выплакала эти слезы до конца, просто сдалась и заснула.
