– Нет, я хочу. Хочу тебе рассказать. Это случилось под утро, еще до рассвета. Понимаешь… есть такой тепловой радар, он распознает тепловые волны и показывает их на экране. Белый цвет обозначает стандартную температуру обозреваемого пространства, но если видишь черную точку – это животное или человек, потому что тепло тела выше. Ну вот. Кто-то на другой вышке недалеко от нас заметил две темные точки, они двигались в направлении Нецарим. На шоссе быстренько остановили движение и дали разрешение стрелять по ним, но это оказалось невозможным. Расстояние около километра, в темноте прицелиться нереально. А от нашей вышки эти точки были на расстоянии двухсот метров… Та, другая вышка связалась с нами. Я посмотрел с помощью ночного прицела и сначала ничего не обнаружил, а потом вдруг увидел двоих, ползущих в сторону шоссе. Говорю командиру, что вижу, а он такой: «Чего ждешь?! Стреляй!» Я начал стрелять. Такими специальными пулями с веществом, которое светится в темноте, чтобы видеть, куда стреляешь. Они сразу легли… Пришлось несколько обойм в них выпустить – в лежащий объект очень сложно попасть… Пока стрелял, почему-то подогнали танк, но танк поджег куст, что меня ослепило и помешало… Потом меня послали вниз, спать, а утром пришли расспрашивать – для протокола. А у тех, кого я… кого я нейтрализовал… у них у каждого было по калашникову и одна противотанковая граната. Думаю, они хотели открыть огонь по машинам на шоссе и по солдатской будке, а потом швырнуть гранату в армейский джип – видно, рассчитывали на то, что он подъедет…
– А что ты ощущал, когда… когда стрелял в них?
– Не знаю… не помню.
– Как такое может быть?
– Мишка, это не французский роман, это жизнь… В такие моменты ощущениям нет места – просто делаешь то, чему тебя учили.
– А сейчас?
– Ну… не знаю.
– Чувствуешь себя героем?
– Не смеши меня. Я сделал то, что должен был сделать.
– И тебя не колбасит?
– Нет. Сказать, что я рад тому, что мне пришлось убить? Нет. Но тому, что спас жизни, – да. Однозначно.
– Но тебе уже не дадут построить Храм…
– Что?..
– Неважно.
– Мишка, с тобой всё в порядке?
– Этот вопрос я тебе должна задать, а не ты мне…
– А все-таки?
– Когда ты говорил про точки, имея в виду движущиеся объекты, я подумала, что никак не могу поставить точку с тобой. То одно, то другое.
– А разве обязательно ставить точку?
– Хочется.
– Есть и другие знаки препинания. Многоточия, например.
– По́шло.
– Ну тогда запятые.
– Не знаю… У меня одни вопросительные…
– Мне надо бежать, Мишка. Целую.
Целую?! Раньше он такого не говорил. Наверно, не подумав, машинально ляпнул, хотя как он может – мне?! Но он может, именно он может, потому что не придает этому слову такого значения, как я… В этом моя главная проблема – я придаю всему слишком много значения, не умею быть легкой, точнее, забыла, как это – быть легкой, или не была такой никогда… Конечно же, разговаривая с Томэром, я пропустила остановку! Выскочив из автобуса, побрела назад и, случайно подняв голову, увидела, что на небе ни одного облака, а солнце очень высоко, как будто полдень, хотя уже намного позже. Я даже не заметила, как началось лето. И вдруг я ощутила неожиданный прилив веселья – чисто летнего веселья, когда между ступнями и землей – только тоненькие сандалии и они еле удерживают тебя, потому что сила притяжения – фантом, иллюзия и чуть что, ты можешь улететь вместе с тяжелым летним ветром, хамсином, улететь в дюны и барханы или в море, пока еще свободное от медуз, пока еще прохладное и освежающее. Я почувствовала себя легкой и дерзкой и позволила себе быть такой – просто потому, что устала от себя и своих переживаний, просто потому, что время пришло. Есть какой-то предел страданиям – есть черта, за которой больше не страдается, потому что уже невозможно, истрачен запас, выделенный на это дело. Значит, есть предел и у любви? Или просто любовь меняется, видоизменяется, перетекает в иное свое качество, где страданиям нет места?
Надо будет почитать с Давидом Экклезиаст, специально выделить время и почитать… Вот именно: время! Там очень точно – про время. Время убивать, и время врачевать, время разбрасывать камни, и время собирать камни, время обнимать, и время уклоняться от объятий, и главное, мое любимое: время молчать, и время говорить! Я столько переживала насчет своих писем – своего «говорения» с Томэром, – что замолчала, а сейчас до меня дошло: я имею на это право, даже если ему это не нужно! Достаточно, что это нужно мне. Необходимо говорить, иначе задохнешься, захлебнешься собственными словами. Необходимо рассказывать, чтобы самому не забыть. И это не только про меня, а про весь мой народ, так мы и делали веками: была письменная Тора, и была устная и сотни, тысячи рассказов, передающихся из поколения в поколение, потому что если не рассказал, то события будто и не было, и тогда все бессмысленно. Мне обидно, что я так долго молчала, мной повелевали страх, обида, стыд, а теперь мой рулевой – любовь, и я делаю то, что хочу. Сейчас время говорить, я точно знаю! Сейчас
