Королева очень переживала смерть Тиллотсона, а Вильгельм, известный своей грубостью и бесчувственностью, сказал, что не встречал людей лучше и не имел друга вернее. Вдове он пожаловал четыреста фунтов ежегодной ренты, к которым позже прибавил еще двести. Король так заботился о своевременной выплате пособия, что ежеквартально требовал эти деньги и сам отправлял ей. Обычно сильные мира сего смотрят на оказываемые им услуги как на должное и не стоящее благодарности и редко думают о тех, от кого им больше нет пользы; потому поведение Вильгельма не просто похвально, но даже трогательно.
Проповеди, которые Тиллотсон издавал при жизни, переводились на голландский и французский. После выхода первого тома проповедей мсье Бернар в своем «Nouvelles de la republique des letters» заметил, что простота стиля «с точки зрения англичан – не самое последнее достоинство Тиллотсона; многие из тех, кто и не думает о религии, читают эти проповеди просто из-за красоты языка».
«Следует сказать, – добавляет он, – что англичанам не нравится вычурный стиль, когда все слова расставлены и расположены столь же продуманно, как статуи святых в нишах. Видя такую изобретательность, они начинают опасаться обмана. Они думают, что искусно пошитое платье может скрыть или исказить облик истины. Жеманному витийству, которое многочисленные чужеземные изыски скорее испортили, чем украсили, они предпочитают красоту языка естественного и простого». Вот такой приятный и, хочется думать, заслуженный комплимент сделал нам мсье Бернар.
Здесь не помешало бы процитировать одну из проповедей Тиллотсона, чтобы читатель сам увидел, какой именно стиль вызывал у людей такое восхищение. Это не так легко. Если бы я писал, скажем, о сэре Томасе Брауне или Берке, ничего не было бы проще. Абзац из «Погребения в урнах», начинающийся со слов «О чем поют сирены», даст любому отличное представление о богатом и изысканном языке Брауна. Что касается Берка, то в «Письме к благородному лорду» есть множество мест, говорящих о том, что равных ему нет. Я не назову Тиллотсона великим мастером. Он отнюдь не гений. Как я уже неоднократно говорил, Тиллотсон был человек честный, добрый, бескорыстный, набожный и скромный. Если биографы бессовестно нас не обманывают, это не качества гения. Стиль Тиллотсона будничный; стиль сэра Томаса Брауна или Джереми Тейлора в «Праведной смерти» – никак не для повседневного использования. Он подобен хрустальным кубкам, золоченым, изукрашенным резьбой, какие делали нюрнбергские мастера семнадцатого века. Эти кубки столь роскошны, столь изысканны, столь редкостны, что место им исключительно за стеклянной дверцей. Ими приятно любоваться, но пить удобнее из обычного бокала.
Проповеди Тиллотсона предназначались для чтения с кафедры. Писал он просто и естественно, так, чтобы было понятно всем и каждому. Он избегал пышности, избегал высокопарных выражений и цветистых фраз, а также модных тогда причудливых образов, сравнений и метафор, отвлекающих слушателя от сути дела. Речь его была речью человека образованного, знающего, что он хочет сказать, и поставившего себе целью сказать это правильно и понятно. Любите ли вы стиль разговорной речи – дело вкуса: Флобер, к примеру, его не терпел. Некоторые полагали, что высокий стиль возвеличивает произведение, и старались (часто успешно), применяя разнообразные приемы, придать своим сочинениям пышность и изящество. И действительно, может показаться, будто в сравнении с ними вещи, написанные в разговорном стиле, проигрывают.
Не без колебания процитирую размышления Тиллотсона, стенографически записанные в его книге для заметок; публиковать их он не собирался. Процитирую не только ради стиля, но из-за содержания. Думаю, читая их, любой проникнется сочувствием к этому славному оклеветанному человеку.
«Можно удивляться, что Неемия числит среди своих заслуг, за которые просит у Бога награды, большое число гостей у него за столом и немалые расходы. Однако по зрелом размышлении становится ясно: кроме щедрости и иногда милосердия, широко всех угощая, он (если угощал не по тщеславию и не ради хвастовства) проявил еще две добродетели: воздержанность и самоотречение, ибо человек ради других настолько пренебрегал собой, что каждый день садился за стол вместе с толпой гостей и почти никогда в одиночестве, а ведь, как правило, большая часть окружения любого человека состоит из людей, без которых он охотно бы обошелся. Какой, верно, плачевный итог жизни: прогреметь на весь свет, прославиться в ближних и дальних пределах, но никогда не принадлежать самому себе. Странно и удивительно так жить – постоянно быть вне семьи, быть почти чужим в собственном доме.
Конечно же, нелегко постоянно быть начеку и все время за собой следить – как бы не обронить неосторожного слова, не принять небрежной позы; все на тебя смотрят, все тебя судят.
