Леди Рассел, которую заботила его судьба, поскольку он служил некогда ее несчастному супругу, и попросила Тиллотсона, тогда декана собора Святого Павла, ходатайствовать за Джонсона перед королем. Так как Тиллотсон долго дружил с семьей лорда Рассела, он и семейный капеллан Джонсон наверняка часто виделись. Трудно представить более разных людей. Один – грубый, непримиримый и самоуверенный, а другой – терпеливый, добрый и мягкий. Во время заключения Джонсона Тиллотсон послал ему денег. Тот с презрением, но принял подарок: обстоятельства вынуждали. Тиллотсон и дальше помогал бедняге, только теперь уже старался, чтобы тот не узнал, от кого получает помощь. Несмотря на нападки Джонсона, в основном за пресловутое письмо лорду Расселу, Тиллотсон не умел стоять в стороне, если мог облегчить страдания ближнего. Он обратился к королю. Вильгельм согласился что-нибудь сделать, однако из-за непростого характера Джонсона никак не мог решить, что именно. Излишней тактичностью Джонсон никогда не страдал, даже при дворе упражнялся в сарказмах. Как-то раз он заявил, что коль скоро короли несут ответ перед одним лишь Господом, то «охвостье» Долгого парламента совершенно справедливо отправило к нему Карла I.
Наконец Джонсону предложили должность декана богатого Даремского собора, но он, не желая ничего ниже епархии, высокомерно отказался. Он стал требовать от короля пенсии, а Тиллотсон уговаривал короля согласиться. Вильгельм не пожелал это обсуждать. Галифакс, лорд-хранитель малой печати, позже сообщил декану, что король, по его собственным словам, раздавая церковные должности, не может еще и выплачивать пенсии из своего кармана. Галифакс также добавил, что Джонсон весьма нелестно отзывается о самом декане. Вполне в его духе – поносить единственного человека, имеющего желание ему помогать. Король был согласен подобрать Джонсону хорошую епархию в Ирландии; по мнению архиепископа, Джонсона это могло устроить. Не тут-то было. Джонсон не соглашался: подавай ему епархию в Англии, или не нужно ничего. Ему дали неплохую пенсию, и более о нем ничего не известно.
Любить такого невозможно… но нельзя не уважать.
Тиллотсон недолго занимал высочайшую должность, которую принял так неохотно и которая не принесла ему радости. Оскорбительные нападки не прекращались. Из-за одной его проповеди поднялся страшный шум. Архиепископ произнес ее перед королевой; речь шла об адских муках. Он утверждал, что представление о вечных терзаниях в аду не согласуется с Господней справедливостью и милосердием; несмотря на Его угрозы, «если обречение грешников на вечные муки противоречит справедливости или доброте, кои Ему известны лучше, чем нам, Он так не сделает».
Враги Тиллотсона разгневанно кричали, что он отвергает вечные адские муки для того лишь, чтобы утешить королеву, которая тогда «была в отчаянии из-за своего поступка по отношению к отцу, Якову Второму».
Все нападки Тиллотсон сносил с терпением и смирением.
Сановные церковнослужители обычно держали открытый дом, и у Тиллотсона всегда был богатый и роскошный стол. По словам Джона Бердмора, «он был очень славный человек, доброжелательный и любезный, и если друзья обращались к нему за помощью, он неизменно предоставлял в их распоряжение все свое влияние и власть». В разговоре, пишет Бердмор, архиепископ выказывал веселость и остроумие. Приведенные примеры, однако, не впечатляют. Некий сэр Джон Тревор, бывший спикер палаты общин, отставленный за взяточничество, проходя в палате лордов мимо архиепископа, громко произнес: «Терпеть не могу фанатиков в батистовых рукавах!» – на что архиепископ ответил: «А я не люблю плутов в любых рукавах». Доктор Саут написал книгу, в которой пренебрежительно отозвался об архиепископе, и просил своего друга узнать мнение на этот счет самого Тиллотсона. Тиллотсон, довольно еще мягко, сказал, что доктор Саут пишет, как человек, зато кусает, как собака. Саут, узнав о словах архиепископа, ответил, что лучше кусаться, как собака, чем как собака ластиться. Тогда архиепископ заявил, что предпочел бы быть ласковым спаниелем, чем злобной дворняжкой. Оба не блещут находчивостью.
В один воскресный день 1694 года в часовне Уайтхолла у Тиллотсона внезапно случился приступ болезни, но он, не желая прерывать службу, выдержал до конца. Спустя четыре дня, на шестьдесят пятом году жизни, он скончался. Из-за своего великодушия и щедрости умер он без гроша. Кроме прав на неизданные рукописи, Тиллотсон ничего не оставил семье, состоявшей из жены, зятя и внуков; обе дочери уже умерли. Права были проданы за баснословную по тем временам цену – две с половиной тысячи фунтов.
