– Я имею в виду евреев. Ты прекрасно знаешь, что их положение везде хуже, чем чье-либо еще! Они веками были…
«Она хотела сказать „изгоями“», – подумала Фрида.
Вот и Эмма сказала ей: «Будь осторожна, помни о корнях и никогда не забывай, что ты еврейка». Казалось, что все сговорились, поучая ее «ради ее же блага». Сердце Фриды сжалось. Она не стала отвечать, собрала куриные кости с тарелок и бросила их в миску, раскрошила туда же остававшийся на столе кусок драгоценного хлеба и добавила немного воды.
– Хочу покормить кошек перед сном, – сказала она.
Мадам Лоренцо тут же стала такой, как обычно.
– Опять! – проворчала она. – По крайней мере, корми их подальше от дома, чтобы они не пришли и не изгадили дверь. Не трать хлеб! Я же сказала, скоро будем искать даже крошку!
Фрида вышла. На улице Каллави была кромешная тьма, снежная корочка на тротуаре трещала под шагами. Осторожно, с миской в руке, она чуть отошла от дома и позвала.
Через пару секунд вокруг нее собрались бродячие кошки. Они нетерпеливо мяукали, беззастенчиво вставали на ноги, чтобы поскорее достать еду, толкались, оттесняя более робких, которые опасливо дожидались очереди в стороне. Она поровну разделила еду между всеми и проследила, чтобы никто ни у кого не отнял его доли. Звери набросились на угощение и принялись поглощать его, урча от удовольствия. «С Новым годом и вас, кошки», – прошептала Фрида, чуть улыбаясь. Постепенно тьма в душе отступала. Начинался новый день нового года, и сегодняшний вечер она проведет с Исмаилом.
После бессонной ночи в «Парк-отеле» Исмаил поспешил прочь, чтобы успеть к восьми в госпиталь Джеррахпаша, к началу обхода. Снега не было. Пустынная улица Аязпаша, казалось, стала шире и длиннее в два раза. Быстрыми шагами он направился на площадь Таксим. Однако по дороге снова повалил снег, и, пока Исмаил добрался до трамвайной остановки, его припорошило. Газеты, которые он скомкал и натолкал под пальто для тепла, норовили выпасть при каждом движении. Никогда еще он не видел такой морозной зимы. Исмаил вдохнул холодный воздух, пытаясь выбросить из головы ночные события.
Новогодняя ночь выдалась бурной, по крайней мере, в «Парк-отеле».
В полночь, после того, как и без того слабый свет погас и снова включился, в публике возникло смятение, раздались возгласы удивления, не имевшие ничего общего с новогодними пожеланиями. В зеркальном холле, где дежурил Исмаил, крики были слышны и из верхнего ресторана, и из гриль-бара внизу.
О происходящем Исмаил узнал от мальчишек-уборщиков, которые носились взад и вперед с вениками и совками. Оказалось, что неизвестные воспользовались темнотой и рассыпали на танцполе во всех залах карикатуры на Гитлера, Геббельса и Геринга, причем изображенных так, что они складывались в букву V.
Гости, среди которых были и немцы, хлынули в холл, к дверям, обсуждая случившееся.
– V! Знак победы Черчилля?[54]
– Точно!
– Значит, среди нас есть британские шпионы!
– Интересно, работали ли они в других заведениях?
Наконец Исмаил добрался до больницы.
Словно попал из одного мира в другой.
Он сразу же направился в палату, где лежали тяжелобольные. Он хотел до обхода успеть взглянуть на пациента с ожогом, поступившего три дня назад. Голова, руки и все тело мужчины были обернуты бинтами. «Словно уже в саване!» – подумал Исмаил. Открытой оставалась только часть лица, но отек был сильным, нос и веки были едва видны. Дыхание было слабым и неровным. Но прежде чем пациент впал в кому, крики несчастного эхом отдавались даже в коридоре. За два года практики Исмаилу часто доводилось слышать, как кричат пациенты. Но ничего страшнее этих криков он еще никогда не слышал.
Вчера днем, когда ассистент понял, что надежды больше нет, он дал раненому большую дозу морфия. О том, что жизнь еще теплилась в нем, можно было понять только по дыханию. «Что ж, по крайней мере, он больше не страдает, – подумал Исмаил. – Надеюсь, это не займет много времени!»
И это слабое дыхание он воспринимал как признак скорого спасения, первую ступень на пути к покою.
Как ни странно, именно здесь, рядом с умирающим, он и сам обрел покой после тревожной ночи.
В остальном первая ночь 1942 года в больнице прошла без происшествий.
Ополоснув лицо водой и позавтракав симитами с чаем, Исмаил вошел в раздевалку, затянутую сигаретным дымом.
Несколько студентов неторопливо надевали белые халаты. Все слушали Садыка.
– Это было умопомрачительно! Эта негритянская музыка просто сумасшедшая!
Исмаил, поздравив всех с Новым годом, спросил Садыка, о чем тот толкует.
– «Фламинго» Дюка Эллингтона с джазовой пластинки, которую я недавно слушал, – ответил Садык с энтузиазмом. – Эти люди добрались до самой сути музыки, играя так, как им хочется. Это сама душа музыки! Разве не идиоты те, кто презрительно фыркает: «Музыка для черных!» Бог свидетель, я готов их задушить! Черная музыка! Эллингтон! Я в восторге, в восторге!
