– Вчера вечером с балконов отеля, выходящих на улицу Мешрутиет, были сброшены листовки и карикатуры. Сегодня утром их суетливо собирали полицейские. Прохожим запретили останавливаться и смотреть. Мне повезло подобрать одну листовку, которая далеко упала, с карикатурами на лидеров стран «оси», особенно по Гитлеру прошлись. Кто бы это ни сделал, он молодец! Там еще были брошюры с текстами, очень много.
– Снова работа британцев, надо думать, – отрезал кто-то, – как и в новогоднюю ночь. Они ведут себя как дома, играют в свои игры. И им плевать, если они навлекут на нас проблемы с немцами!
– Им все равно! Именно этого они и добиваются. Сталкивают нас с немцами и заманивают на свою сторону! Но когда дело доходит до поставок оружия в Турцию, дело обстоит иначе. Старый лис по имени Черчилль заботится только о своих интересах, – вмешался другой.
– Это называется политикой, приятель, – сказал еще кто-то.
На следующий день Фрида прочитала от корки до корки вчерашнюю вечернюю газету, ища новости о листовках. Но напрасно. Газеты, и так сократившие число полос до минимума, становились все более лаконичными. Если бы не редакционные статьи, отличить одну газету от другой было невозможно.
О происшествии у «Пера Палас» все молчали, но все как одна дали крупными заголовками две новости, повторяя слово в слово одни и те же одобренные цензурой фразы. В Анкаре на бульваре Ататюрка взорвалась бомба, человек, бросивший ее, погиб при взрыве. Проходившие мимо немецкий посол фон Папен и его жена лишь чудом не пострадали. Государственные чиновники, в первую очередь глава страны, обратились к правительству с требованием провести серьезное расследование. Судно «Струма», которое накануне было отбуксировано из стамбульского порта в открытое море, затонуло «в результате взрыва».
– Смотрите, – сказала Броня в воскресенье. Она сохранила газетные вырезки о «Струме» и теперь протягивала их мужу и дочери. – Внимательно посмотрите на этот стиль и извлеките урок! Они пишут так, словно речь о груде грязного белья! Я знаю, что и в этой стране нас ждут плохие дни!
Самуэль, казалось, был погружен в мрачные размышления и не хотел говорить. Фрида тоже промолчала, не стала, как обычно, призывать мать перестать смотреть на все «из гетто» и видеть только «нас» и «их». Более того, хотя бы в одном мать была права. Фрида вспомнила карикатуру Джемаля Надира, которая недавно появилась в «Джумхуриет»: турецкая шлюпка разыскивает корабль с беженцами среди других судов в порту. Рулевой повернулся к капитану и говорит: «Если вы хотите найти „Струму“, понюхайте воздух и идите на зловоние, так и найдете». Сердце Фриды похолодело от тоски и отвращения. Во всем мире наступило время ненавидеть. Все искали причины ненавидеть всех и вся.
Фриде захотелось пить. Она ничего не сказала ни семье, ни Исмаилу, как однажды вечером отправилась на мыс Сарайбурну и вместе с другими людьми зажгла костер в знак солидарности с теми, кто находился на борту. В тот день пришло распоряжение отбуксировать «Струму». Надежда на высадку беженцев в Стамбуле исчезла. Ничто и никто отныне не сможет стереть из ее памяти людей, обретших смерть в водах Черного моря. Но она отказалась от мысли поделиться своими чувствами с родителями, Исмаилом или Эммой. Родители в этом видят только еврейскую, но не общечеловеческую трагедию. А что касается Исмаила и Эммы…
К боли, вызванной гибелью «Струмы», примешивалась смутная тревога. Ночь Фрида провела почти без сна. Прочитав известие, что «Струма» затонула, она хотела поделиться своей печалью с Исмаилом, но она нигде не могла найти его ни днем, ни вечером, даже не знала, где он. Казалось, с Нового года у него наступил очередной период замкнутости и бесчувственности. В тот же день она позвонила Эмме, сказала, что ей одиноко и грустно и что она хотела бы провести этот вечер с ними. Но получила неожиданный отказ. Голос Эммы был нервным и напряженным. Она и слышать не хотела ни о покушении на фон Папена, ни о крушении «Струмы». «Ну и что! Почти весь мир охвачен войной. Тысячи людей умирают ежедневно. Чего же ты ожидаешь найти в газетах, кроме новостей об очередной катастрофе?! – отрезала она. – И Ференц, и я, мы будем работать допоздна, даже не знаю, когда вернемся домой. Извини, в другой раз!»
Может, надо было проявить настойчивость? Хотя Фрида и зареклась обижаться, она все равно расстроилась. Она не могла объяснить себе, почему сестра в очередной раз так изменилась к ней, почему с тех пор, как вышла замуж, она иногда вот так отстранялась от нее. Может, Эмма несчастлива в браке с Ференцем, может, у нее неприятности, которыми она, как обычно, не хочет делиться с семьей? Она была такой гордой, ее старшая сестра, она готова была скрыть все свои беды от близких, лишь бы не признавать, что совершила ошибку. Фрида вспомнила, как Ференц внезапно покинул дом в полночь под предлогом «встречи с другом» и вернулся лишь на рассвете и как Эмма бросила загадочную фразу утром: «Действительно ли мой выбор так разумен и хорош?»
