– Нет. В универе листок передал. В смысле, автограф. Фыркнула и вернула. А ведь почти уже клюнула. – Он уставился в пол и заворочал глазами.
–
– Жалеть-то особо не о чем! – отмахнулся Дулепов. – Ты видел, какой у неё прикус! Я, если хочешь знать, выше груди и глаза поднимать боялся!
– Да брось ты! – попытался я его урезонить. – Прикус – это такая мелочь, которую со временем просто перестаёшь замечать.
– Ага, – усомнился приятель, – особенно в старости, когда уже плохо видишь.
Решил позаниматься в читальном зале.
Не знаю, как у других, а у меня в пояснительной записке к диплому ещё и конь не валялся. По этому случаю я даже задвинул тренировку по плаванию.
Бруныч с такой постановкой вопроса не согласился:
– Дипломный проект не волк, и в лес, как ты его туда не заманивай, не убежит, – перефразировал он известную пословицу и укатил в бассейн.
Не раз уже у меня возникало предположение, что диплом его пишется как-то сам собой. Показывал же он мне на днях аккуратно напечатанные листы, и это при том, что печатной машинки в общаге нет даже у коменданта.
К походу моему в читальный зал присоединился Дулепов. Сидим. Обложились литературой. Выписываем. Корпим.
Шкет за соседним столом листает томик поэта Рождественского.
– Изменяешь родоначальникам русской поэзии, – говорю ему.
– И с кем? С поэтом-песенником! – поддерживает меня Дулепов.
– Рдасширдяю крдугозорд, – картавит, потрясая указательным пальцем Шкет. – А песенник это даже не плдохо. Блдиже к нардоду.
Библиотекарша шипит: «Тише, товарищи! Тише! Вы мешаете всем остальным работать!»
– К тому же Роберт свой парень, – не обращая на неё внимания, продолжает Шкет. – В нашем универе учился.
– Всего лишь какой-то год, – хмыкает Лёхик.
Я вспомнил лопоухое фото поэта в фойе перед актовым залом и краткую под ним запись – …принят в таком-то году… отчислен, в связи с поступлением в Литературный институт, в таком-то. И, собственно, всё.
– Не скажи, Лёха, не скажи! Не каждому, знаешь ли, памятные доски при жизни прибивают вот такущими дюбелями. – Шкет неприличный жестом показывает размер дюбеля. – Да ещё и с Куусиненом на одной стене. Да и, собственно, давно уже пора разобраться, кто такой этот Куусинен? – Скосив глаза на библиотекаршу, Шкет начинает хихикать. – Каламбур, мужики! Раз уж назвали универ его именем, то все мы получаемся «куусинята».
Я поддержал:
– Куусинята – это которые не пьющие. А пьющие – куусинюги.
Давимся хохотом.
– Тс-с-с! – негодует библиотекарша. – Как вам не стыдно?! В коридор идите смеяться.
– Хорошая мысль! – Шкет поднимается и возвращает ей книгу. – Спишите с меня, пожалуйста.
Перемещаемся в фойе к большой деревянной статуе рунопевца.
– Вот вам кандидатура более достойная, чем Куусинен. – Шкет уважительно похлопывает по деревянному кантеле. – Но так как этот северный скальд – лицо безымянное, то универ его именем назвать невозможно. Но именем Лёнрота можно было бы! А что?! Серьёзный учёный. Подвижник! Собиратель «Калевалы». Что ни говори, а университет имени Куусинена – это всё-таки пошло!
– Хорош болтать! – морщится Лёхик. – Отчислят, и пикнуть не успеешь.
– И кто же меня, интересно, отчислит, когда я уже в плане выпуска? – искренне удивляется Шкет. – Ленин нам что завещал? Учёт, планирование и строгий контроль! Время стукачей закончилось! Мы свободные люди и живём в свободной стране. Просто не все ещё это поняли. Говорим, что хотим. Не боимся! Родители наши боялись, а мы уже нет!
– Хочешь сказать, КГБ не работает? – спрашиваю.
– Работает, конечно, – Шкет на мгновенье задумывается и чешет затылок. – Вот только не надо мешать им работать. На площади со всякими идиотскими плакатами выходить не надо.
Лёхик замахал на него руками, и мы возвратились в читальный зал.
– Предлагаю прогуляться на Зайцева, – предложил Дулепов.
– Зачем?– спросил я.
– После нашего разговора о Рождественском я заинтересовался, где он проживал. Оказалось, в пятой общаге.
«Пятёрка» – старейшее общежитие универа, с печным отоплением. Теперь там обитают проштрафившиеся студенты и слушатели «подгот» – подготовительных курсов.
– Вот что ещё я выяснил, – информировал по дороге приятель. – Роберт в нашем университете учился с пятидесятого по пятьдесят первый. Получается, более тридцати лет назад. Говорят, что там ещё работает вахтёрша, которая должна его помнить.
В достоверности информации я усомнился:
– Три с лишним десятка лет просидеть на одном табурете! Интересно, насколько она нормальная?
Обшитое вагонкой общежитие, выкрашенное в свежий салатный цвет, смотрелось вполне прилично. Вокруг в беспорядке берёзы и сосны. Через дорогу Онежское озеро. Отчего бы и не рифмовать тут про «притяжение костра на пустом берегу»?
– Кудыть? – приподнялась на вахте завёрнутая в платок бабуля.
