На сизом её носу зияла внушительная, с подстриженной растительностью бородавка. Другая, размером поменьше, расположилась на выдающемся вперёд подбородке.
– Бабушка, – решил говорить, как есть, – мы просто хотели взглянуть… в смысле, посмотреть ту самую комнату, в которой когда-то проживал известный советский поэт Роберт Рождественский.
– Хотели они! А у нас, между прочим, тут пропускной режим! Вы, собственно, кто и откуда?
– Мы, собственно, корреспонденты из молодёжной газеты, – неожиданно вклинился в разговор Дулепов. – Пишем цикл статей об известных людях, имеющих отношение к нашему городу. В этот раз о Рождественском. Если вы знали его лично, то и о вас непременно напишем. Воспоминания от первого, как говорится, лица. Так что подфартило вам, бабушка.
Я посмотрел на него с восхищением – Лёхик, всегда такой честный, поймал вдруг пьянящий кураж вранья.
– Подфрантило так подфрантило, – усмехнулась старушка. – А документы у вас имеются?
– А как же, вот корреспондентское удостоверение, – я вынул из внутреннего кармана корочки участника зональных соревнований по морскому многоборью и сунул их вахтёрше под самый нос.
Пока она вооружалась очками, удостоверение вернулось в карман.
Дулепов достал блокнот и что-то в него записал. При виде блокнота старушка преобразилась:
– Помню ли я Роберта? – имя прозвучало с ударением на «е». – Да как же его не помнить? Угрюмый. Ни с кем не водился. Ходил тут и всё бубнил: бу-бу-бу да бу-бу-бу. Шапку свою нахлобучит по самые брови и ходит.
– Попали мы, похоже, на нужную нам старушенцию, – толкнул я Дулепова.
– Ась? – вахтёрша прервала рассказ и посмотрела недоумённо. – Не даёте договорить, молодые люди.
– Почему же не даём? Даём! Только, может, вы путаете его с кем-то? – спросил я.
– Не-е! Такого не спутаешь! – усмехнулась вахтёрша. – Он ведь особенный был. Чем особенный? Да тем, что почти не пил. А я ведь тогда молодая ещё была. Не то чтобы писаная красавица, но симпатишная. Кадрились ко мне студентики.
Она приосанилась.
– Зазывали. А как же без этого? А он всё один да один. Но тоже ухаживал. Правда, робко. Подходит, бывало, и просит: «Подогрейте-ка мне, Панечка, чаю». И копеечку на вахту кладёт. А Панечка – это я. Эх, думаю, малахольный, на что мне твоя копеечка? А чайник мы вот тут – в уголку кипятили. Тут печка стояла. А сломали её, когда пожар приключился. Давно сломали.
– Выходит, не нравились вы Роберту? – ударение я тоже поставил на «е».
– Хе! – бабушка смущённо заулыбалась, обнажив потускневшие металлические коронки. – Скажете тоже! Дала бы, так может, и понравилась бы. Помнил бы Паню! А теперь-то он вона куда взлетел! Ага! Передачи ведёт. А бубнит всё так же. Нет, запомнила я его хорошо. Такого не спутаешь.
– Понятно, – подмигнул мне Дулепов. – Так комнату можно его посмотреть?
– А точно вы из газеты? У нас тут, знаете, с посторонними строго!
– Да точно. Не сомневайтесь. Могу удостоверение оставить. – Я потянулся в карман за корочками.
– Идите уже, – отмахнулась вахтёрша. – На втором этаже перед самой лестницей дверь. Это и есть его комната. Тока там эти… шалопаи живут. Постучите сперва.
Двое парней, находящихся в комнате, встретили нас насторожено.
– Что надо? – поднялся навстречу сутуловатый очкарик в спортивном костюме.
Мы объяснили.
– Рождественский? Ха! Опять баба Паня чудит.
– Мы это… – замялся Лёхик. – Мы глянем и сразу уйдём.
– Вам жалко, что ли? – вопрос мой прозвучал неожиданно резко.
– Смотри-ка ты, глянут они… – с вызовом уставился на меня очкарик.
– Родители не учили тебя, что грубить – это плохо? – спросил я.
Второй обитатель комнаты, глядя куда-то вверх, подошёл и неожиданно сильно ударил меня в подбородок. Я инстинктивно оттолкнул его и, приняв боксёрскую стойку, приготовился к новому натиску. Но вышло совсем не то, чего я ожидал – ударившись головой о стену, парень осел на кровать и сдавленно застонал.
– Э-э!.. Что ты творишь?! – Очкарик, испуганно округлив глаза, буквально на мне повис. – Он инвалид по зрению! Почти ничего не видит!
– Откуда же я мог знать?! – Честно сказать, мне стало немного не по себе. – Мои извинения, старик. Но зачем же ты так? Зачем с кулаками?..
– Ты ударил слепого и сам ослепнешь! – немигающие глаза уставились мне в переносицу.
Что я наделал?! Краска стыда залила лицо.
В стремлении хоть как-то загладить вину я пригласил этих двух парней в пив-бар на Октябрьском.
– Без обиды, ребята… пиво люблю, хоть убейте! – очкарик осушил свою кружку и сразу схватил вторую. – А с этим Рождественским нас просто уже достали. Где спал? А сохранилась ли кровать? А что здесь поэтом было написано – какое известное произведение? Ходил ли по комнате, когда сочинял? Ну откуда мы можем про это знать? Ходил, говорю! А в туалет во дворе ещё как ходил! Показать куда? Обижаются.
Народу было немного, и я подозвал скучающую барменшу:
– Повторите, пожалуйста. И, если можно, только пиво. Закуски достаточно.
К пиву здесь в обязательном порядке подавались нарезанная крупно селёдка, кусочек чёрного хлеба, половинка яйца и холодная варёная картофелина. Барменша, поджав недовольно губы, кивнула.
