– Курсант (далее нецензурно)… вы (далее нецензурно)… поставили преподавателя в заведомо неловкое положение. Так вот! Довожу до вашего сведения, что теперь вам придётся не с бабой спать, а с учебником по моей дисциплине! Надеюсь, вы понимаете, о чём я вам тут толкую?
– Не совсем, товарищ подполковник. С дисциплиной ещё ни разу не спал!
– Молчать! Отвечать по уставу!
– Есть по уставу! Так точно!
– Ваша фамилия, курсант?
– Киселевский.
Взвод оживляется. Ясное дело, что Бруныч не Киселевский, и всем уже интересно, что будет дальше. Лабутенко подходит к столу и раскрывает журнал:
– Курсант… как… как вы сказали, ваша фамилия?
– Киселевский.
– Таковая в учебном журнале отсутствует!
– Товарищ подполковник, сейчас я вам всё объясню. В учебном журнале я значусь под фамилией Эстерле. А Киселевский – это мой творческий псевдоним.
– Как это значишься? Как это, мать-перемать! – лицо у преподавателя становится даже не красным, а тёмно-лиловым. – Какой это хрен?! (далее нецензурно) Тво… творческий?!
– Понимаете… я свободный художник, товарищ подполковник…
– Ах, он свободный! Художник он, мля! И псевдоним в придачу! («псевдоним» подполковник произносит с ударением на «о»). Взво-од! Станови-ись! Сми-ирно! За некорректное поведение и попытку срыва практического занятия по технической подготовке объявляю курсанту Эстерле строгий выговор! Вольно!
– Почему Киселевский? – толкаю приятеля в бок.
– Не знаю. Понесло меня что-то. Вообще-то я до последнего был уверен, что к следующему занятию фамилию мою он точно уже не вспомнит.
– Ага! Теперь уж, скорей, не забудет.
В вопросах, касающихся военной техники, Бруныч ориентировался прекрасно, но это ровным счётом не значило ничего. Подполковник – лицо у него при этом было донельзя довольное – подлавливал незадачливого курсанта на мелочах. Для появления в журнале оценки «неуд» этого было вполне достаточно.
Приятель противостоял – штудировал учебник, взывал к справедливости, спорил. Напрасный труд! Преподаватель в своём убеждении уничтожить насмешника был непоколебим.
На пике этого противостояния как раз и случилось наше знакомство с Татьяной и Любой и, соответственно, поездка на Кукковку.
– Он тут вовсю меня имеет, а я… получается, что… получается, я бездействую? – После очередной пикировки с мстительным подполковником Бруныч задумался. – Конечно, она его дочь… – размышлял он вслух. – Но, знаешь, мне кажется, что я ей всерьёз понравился. Короче, пора мириться!
Я отреагировал скептически:
– Представляю, как у подполковника Лабутенко отвалится челюсть, когда он узнает, кто претендует на руку и сердце его единственной дочери. Тема такая, что и Шекспир не побрезговал бы!
– Не гони лошадей! – огрызнулся Бруныч. – Она говорила, что в лестехе* на бухгалтера учится. Это здесь рядом. И я – даже не пытайся меня отговаривать! – отправляюсь туда прямо сейчас.
– Погоди, старина! У нас впереди ещё стрельбы. – Я ткнул в расписание. Разговор происходил в коридоре военной кафедры. – И, кстати, зачётные. Что мне сказать Кирюхину, если он про тебя вдруг спросит?
– Га-га! – оживился приятель. – Скажи ему, что я задерживаюсь у подполковника Лабутенко. Сдаю материальную часть.
Вечером Бруныч рассказал мне в подробностях о встрече с Татьяной:
– Короче, в лестехе я её сразу вычислил. Вызвал с занятий. Ну… приобнял, конечно. Смотрю, реагирует правильно. «Поехали!» – говорю. Она занервничала: «Куда?» – «К тебе, – говорю. – Куда же ещё? Сейчас или никогда!» Она мне: «Сейчас не могу. Две пары ещё…» Я ей: «Смеёшься ты, что ли? Поехали быстро!» Поймали, короче, такси и на Кукковку. В квартире я её сразу предупредил: «Чай-кофе потом…» А она, представляешь, царапаться начала. Не даётся, и всё! «Что, не по правилам?» – спрашиваю. Она мне: «Ага! Вы, парни, всегда так – убалтываете доверчивых девушек на быстрый секс, а как получили своё, так сразу в кусты!» Я ей: «Ты где тут кусты видишь? И вообще, – говорю, – может быть, это у нас серьёзно?» Она… ты не поверишь!.. в лице моментально переменилась: «Ты правда, – говорит, – считаешь, что это не просто так?» – «А разве у нас может быть по-другому?» – изображаю неподдельное возмущение, а сам её в спальню, можно сказать, волоку силой. Короче, сдалась. И знаешь… – Бруныч немного смутился, – не думал даже… Девица – порох! Кудряшки летают. А я, не поверишь, старик, на портрет её папаши уставился, и чувством восстановленной справедливости ну просто переполняюсь!
Роман их продлился недолго по двум причинам.
Первая (сам Бруныч её категорически отрицает) заключалась в том, что у нашего учебного взвода поменялся преподаватель по технической подготовке. От подполковника Лабутенко нас передали майору Кирюхину. Оценки у Бруныча, соответственно, выправились. Майора Кирюхина мы уважали хотя бы за то, что он не был так безразмерно упитан, как все остальные офицеры кафедры. К тому же у него присутствовал, пусть не всегда понятный, но бодрый армейский юмор.
О второй причине приятель рассказывал мне со смехом, но тревога в глазах его всё же порой мелькала:
