Серьёзных конфликтов, однако, не возникало. Ведь в чай добавляли бром. Капелька на стакан – и курсант спокоен, попутно и от нескромных мужских желаний избавлен. По поводу желаний курсанты тревожились – а смогут ли сразу же после сборов с заждавшимися на «гражданке» любимыми жёнами и подругами? И как объяснить, если вдруг не смогут?
Тревога улеглась в тот день, когда перед строем прошла (не иначе, спустилась с небес!) жена командира соседнего взвода. Шагала она от бедра, и на затаившем дыхание плацу стало вдруг явственно слышно, как жужжат насекомые и заливаются птицы.
– Зачем ты здесь? – занервничал офицер.
Мы тоже занервничали – весь строй в едином порыве занервничал!
– Забыла ключи, – пропела она.
Я точно запомнил – не сказала, а мелодично пропела.
– Ух-х-х! – выдохнул строй.
Ключи опустились в изящный украшенный блёстками ридикюль. И – раз-два! – она улыбалась и шла… раз-два! – улыбалась и шла! А строй колыхался и тихо стонал. И было заметно, что ей это нравится.
Уединившись, вынул из внутреннего кармана письмо Олеськи. В нём фотография. На обороте надпись: «Люблю, жду…» Разглядываю каждую чёрточку. Ещё раз переворачиваю и читаю. Олеська, милая Олеська, неужели ты ждёшь меня?!
Появляется Бруныч. Гимнастёрка ему явно мала, пилотка напротив – почти закрывает уши. Скрытно, чтоб он не заметил (непременно ведь обсмеёт), убираю фото в конверт.
– Ты смахиваешь на пленного немца, – говорю.
– Га-га! Так я же и есть немец. И судя по тому, как нас здесь содержат, скорей всего, пленный.
– Что новенького? – трое суток я был в наряде на танкодромной вышке и не в курсе последних событий.
– Да так… ничего особенного, – рассказывает приятель. – Комбат застукал Рожкова с Загурским за вечерним бухлом. Бутылки конфисковал, а утром перед строем приказал их разбить. Советы, конечно, смех. «Мне тоже, ребята, весело, – говорит комбат, а сам серьёзен. – А знаете почему? Потому что это не осколки, это дипломы этих двух олухов тут лежат!» Загурыч с Рожком, конечно, притухли. Но вроде бы всё обошлось. Обоим по трое суток гауптвахты. Потом до окончания сборов в строительную бригаду.
– Повезло парням. А комбат, выходит, нормальный мужик оказался.
– Это он с виду грозный. Но слушай, что было дальше. Чудик один с истфака дёрнул у парней из соседнего взвода сухпай – тушёнку, рыбные консервы и всё такое. По ночам пировал сам на сам. Недолго. Разоблачили, короче. Комбат его перед строем поставил и объявляет: «Курсант, вы вор!» Тот петухом орёт: «Никак нет!» Комбат продолжает: «Вы обокрали своих товарищей! За это с сегодняшнего дня я перевожу вас в то самое отделение, которое вы подло лишили провизии». Чудик этот побледнел и в обморок – га!
– Ничего себе страсти-мордасти!
– Но и это не всё ещё! Следом выходит доктор Шлатгауэр и объявляет: «Курсанты, у меня для вас две новости – плохая и очень плохая! Начнём, как всегда, с плохой – ваш любимый хлеборез обоср…ся!» Плац в хохот! Он продолжает: «Теперь переходим к новости очень плохой. Сейчас он на обследовании в госпитале, и если подозрение на дизентерию подтвердится, то будет объявлен режим карантина. Для нас это означает полную изоляцию. По периметру лагеря будет вырыт глубокий ров, и, пока карантин не закончится, все мы будем дружно ходить туда по большому! А закончится он, в лучшем случае, через тридцать суток!»
– Хорошего мало, – уныло озираю периметр лагеря.
– Га-га! – улыбается Бруныч. – Всё нормально! К вечеру выяснилось, что предположение о дизентерии не подтвердилось. Просто этот толстяра объелся халявного масла.
– Курсант, ко мне! – появляется дежурный офицер с повязкой на рукаве. – Да, это я к вам обращаюсь, курсант в панаме.
– Товарищ майор, это не панама, это у меня пилотка такая. – Бруныч пытается быть серьёзным, но у него это, как всегда, получается плохо.
– Пилотка? – офицер поджимает губы. – Ваша задача, товарищ курсант, не смешить противника, а уничтожать его всеми возможными способами.
– Коптёрщик такую выдал. Других, говорит, не осталось.
– Идите к старшине и получите нормальный головной убор. Объясните, что если такового не найдётся, то я сам приду к нему на склад и будем искать вместе. А эту… (далее нецензурно) что у вас на ушах, я выдам ему и объявлю на вечернем построении, что теперь у него такая форма одежды. Исполнять бегом!
– Есть исполнять! – Бруныч разворачивается и уходит.
Достаю фотографию. Слово «люблю» немного подправлено. Но что это я придираюсь к таким мелочам?
Если наш взводный с утра пропускал стаканчик, то занятия в учебных классах, как правило, отменялись. Пошептавшись с преподавателями, он грузил нас на ГТТ* и отвозил на числящийся за ним объект – недостроенную танкодромную вышку.
Там капитан (фамилия у него была в каком-то смысле военная – Битый) разделял наш взвод на три отделения: первое – грибники, второе – ягодники и третье, самое многочисленное, – строители.
