Дежурная медсестра попросила соблюдать тишину и сообщила следующее: Константин Июдин прооперирован час назад. Операция серьёзная – трепанация черепа. Диагноз: ушиб головного мозга. Повреждены участки левой лобной доли. Последствия непредсказуемы. Состояние больного стабильно тяжёлое.
Следом за медсестрой появилась мать. Она прижимала к лицу ладони, и слёзы струились сквозь пальцы:
– Эх вы! Да разве же вы друзья? Оказывается, Костя пил! А вы… зачем вы от нас, от родителей, это скрывали? Теперь вот из-за того, что вы молчали, мы потеряли сына! Врач мне сказал, что он уже никогда!.. Вы слышите,
Махнула рукой и ушла.
Вернувшись в общагу, набились в 213-ю.
– Да разве могло это кончиться как-то иначе?! – угрюмо сказал Дулепов. – С другой стороны, за эти четыре студенческих года Котя прожил такую жизнь, какую другой человек и за сорок не проживает.
– Ты это к чему? – усмехнулся Макс.
– К тому, что он превысил лимит. Заигрался! Сейчас объясню. В индийской религиозной философии есть такое понятие – карма. То есть у каждого человека, да что там, у человека! – у каждой букашки имеется свой, отпущенный свыше предел. Превысить который нельзя!
– Да брось ты тут сказки рассказывать! – отмахнулся Ректор. – Индусы за пять тысячелетий своей культуры написали одну лишь понятную книгу – «Камасутру». А всё потому, что философия в ней простая – мужчине и женщине необязательно должно быть удобно, но обязательно хорошо.
– Ты лучше мне ответь на простой вопрос, – Дулепов недовольно поморщился. – Мысль материальна?
Ректор озадаченно хмыкнул:
– Может, для тебя и материальна. А у меня вот попробовать её на ощупь ни разу не получилось.
– Напрасно прикалываешься. Материальна! Да-да! Обсмеять можно всё, что угодно. Вот взять экстрасенсов…
– Слушай, Лёха… экстрасенсы, экстрасексы, – вклинился в разговор Бруныч, – Котя-то тут при чём?
– Как это при чём? При всём! Вы же договорить не даёте!
– Так договаривай, – разрешил Макс.
– Спасибо! Договариваю! Скажите мне, сколько у Кости было женщин? Не досконально, конечно, примерно хотя бы?
– Примерно полста, а может, и больше.
– Вот именно – может и больше! И что же вы думаете, все они счастья ему желали? Ведь он же как – поматросил и бросил.
– Какие-то, безусловно, желали, – предположил я. – Женщины бывают благодарны.
– Пусть так! – перебил Дулепов. – Но большая часть их желала ему всех мерзостей мира. И, стало быть, мысли у них были чёрные! Вот и случилось с ним то, что случилось! Какое вам ещё подтверждение материальности мысли нужно?
– Бред! – Ректор зевнул. – С таким здоровьем, как у Коти, пить можно было до девяноста лет. Тут случай! Неосторожный шаг.
– Да нет же, говорю вам! – глаза у Дулепова возбуждённо забегали. – Случайностей нет! Все мы живём в своей карме – жизненном коридоре, вырваться из которого невозможно!
– Ну и живи в своём коридоре! – Ректор поднялся. – А я в своём коридоре спать пойду. У тебя, Дулепов, каша в голове невообразимая.
– Вот, вот! – Макс покрутил у виска пальцем. – Всё в кучу! И женские обиды, и карму, и материальные мысли.
– Ну как же вы не поймёте?! Есть тонкие миры. И в этих тонких мирах отражается наша жизнь. И всюду взаимосвязь!
Он что-то ещё продолжал говорить, но «гладиаторы» уже потянулись на выход.
«Котя, дружище! – подумал я, оставшись один. – Ты выживи только…»
Военные сборы.
Палаточный лагерь в Лахденпохском районе, том самом, отошедшем к Советскому Союзу в результате войны с Финляндией в 1939 году.
Преподаватели военной кафедры – толстые наши майоры и подполковники – в наскоро сбитых из неокрашенных досок классах читают теорию. Здесь они на вторых ролях. Реальная власть у офицеров из районного гарнизона.
– Р-раздолбаи, в шеренгу по три! – срывающимся тенором строит соседей-филологов гарнизонный старлей. – Устрою я вам филологию, зайцы трипперные! (далее нецензурно). Я научу вас р-русское слово любить!
Облачившись в казённые гимнастёрки, мы сразу же разделились на две категории – сержанты и «пиджаки». Сержанты – это те, у кого на погонах лычки и в прошлом, соответственно, срочная служба в армии или на флоте. Без лишних эмоций они привели себя в надлежащий вид – побрились, надраили сапоги и подшились.
Пока «пиджаки» разбирались, как быть с неразрезанными портянками и как подшивать подворотнички, сержанты, покуривая, расположились немного поодаль и предались армейским воспоминаниям: «А я подошёл к майору и матом…» «И эти хвалёные кавказцы каптёрку всю ночь мне драили…» «Зарядил я АК боевыми, и дембеля наши в окна попрыгали…»
Судя по долетавшим до нас пассажам, все они были героями.
Героев не очень-то любят. Наверно, поэтому и поддевали мы их при каждом удобном случае. К примеру, если кому-то на марше случалось пустить ветры (служилые шагали всегда впереди колонны), взвод приходил в отчаяние:
– Газовая атака! Опять сержанты! Запрещено конвенцией! Одеть противогазы!
Сержанты огрызались, но это лишь подзадоривало:
– Супостаты! Лычки позорят! Обжираются на тихаря с хлеборезом-толстярой!
