- Вот, его мы нашли в подвале сгоревшего дома. Даже не знаю, как деревня та называлась, вёрст тридцать от Ловчи[38]… Один он жив и остался. Он да кошка эта. – прапорщик, сопровождавший колонну, говорил отрывисто и хрипло, в глазах его была такая скорбь, что становилось страшно. В его глазах отражались открывшиеся ему ужасные картины, которые я даже не хотел представлять.
- Хоть что-то о нём известно? – я не мог заставить себя просто отпустить этого человека. Я хотел помочь всем этим людям, многие из которых потеряли всё. Я делал всё возможное, чтобы их кормили, устраивали, но в душе моей всё кипела горечь, боль и чувство жалости. Мне хотелось что-то ещё сотворить для них – и вот этот старик, почему-то, просто требовал от меня участия.
- Он иногда говорит имя. Биляна. Так он кошку зовёт. Сначала мы думали, что он себя так называет, но нет. Только когда кошку гладит и плачет. Редко бывает. По вечерам… — прапорщик словно выдыхал слова, а глаза его предательски заблестели. Уже совсем не мальчик, явно выслужившийся их солдат и видевший на своём веку всякое, он не мог удержаться, говоря об этом старике.
- Биляна, это кто? – я подошёл к Святому деду и взял его за плечи, смотря ему в глаза.
Он глядел сквозь меня, но я видел, что его душа ещё где-то здесь.
- Биляна, это твоя дочь? Жена? – я говорил тихо, внимательно глядя на него.
Он помотал головой, словно отмахиваясь от назойливой мухи.
- Скажи мне, я русский царь, я хочу знать. Кто такая Биляна? – слёзы выступили сами собой. Я не понимал, зачем я пристаю к этому несчастному человеку, но я мне это было сейчас нужно, — Не бойся, старик. Теперь никто вас не обидит. Я никогда не пущу врага на эти земли, пока я жив! – слова сами вырывались, я стиснул старика в объятьях и шептал ему на ухо.
Он же рыдал, прижавшись ко мне, всхлипывая так, как плачут люди, никогда в жизни не позволявшие себе такой слабости, но так ничего мне не ответил. Только на прощание протянул мне свою икону. Я взял её, низко поклонился ему, его кошечка открыла рот, словно собираясь сказать мне что-то, но не смогла. Его слёзы, беззубая улыбка и рыжая кошечка навсегда впились мне в память, а икона стала моим личным оберегом.
Потом, в Столице этот лик Николая Чудотворца увидел у меня архиепископ Казанский Олимпий, большой ценитель и исследователь иконописи, и опознал в нём работу византийских мастеров эпохи Комнинов, приблизительно XI века. Откуда древняя и ценная икона взялась у старика, кто он такой, кто такая Биляна – я так и не узнал.
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
- Государь! Павел Петрович! – Потёмкин слетел с коня, будто птица, и бросился ко мне, ни на секунду не прерывая движения.
Я даже засмотрелся, Гришке уже за пятьдесят, а он как мальчишка, лёгкий, почти стройный, порывистый… Неудивительно, что мама в нём души не чает…
- Григорий Александрович! – я обнял его со всей силы, и он пискнул, — Ты что это, Гриша? Ах ты чёрт старый! Где это ты так? Мама знает?
Под его мундиром были скрыты бинты, а я нечаянно причинил ему боль.
- Ну, поцарапало тут…
- Екатерина Алексеевна знает?
- Христом Богом прошу, только не говори, Павел Петрович! Она же меня навсегда запрёт подле себя! – взмолился он, — Я же никому…
- Где? Ты же обещал, что не полезешь в бой! Мне обещал… Отто за тебя поручался…
- Так вышло, — понурил Гришка голову, — Вейсман не знает, меня случайно задело. Так, царапина. Бешеный турок меня саблей рубанул, я своей-то парировал, а его сломалась, и осколок мне как раз по рёбрам…
- У-у-у… Григорий Александрович, наместник Новороссийский и Дунайский, Великий князь Таврический, член императорской фамилии, а двух слов связать толком не можешь. – притворно огорчился я.
- Екатерине Алексеевне-то не скажешь? – словно малолетний хулиган, исподлобья глянул он на меня.
- Что с тобой делать? – усмехнулся я, — Мама узнает, плакать будет, мне это зачем? Рассказывай давай про подвиги свои и дела.
Соскучился я по Гришке, да и по Отто тоже, я привёз для него портрет его семьи, изготовленный по заказу его супруги Аннушки. Она вручила его мне с просьбой передать ему в знак любви, и чтобы знал он, что есть для кого себя беречь. Четыре сына и две дочери и всё ещё красавица-жена ждали его дома. Слёзы умиления были вполне простительны и естественны. Дороги они мне, друзья мои, пусь и немолоды они, но дороги…
Ладно, пора было дела делать, а то и так, в ожидании меня и Гудовича наша армия потеряла дней десять, Суворов-то уже подошёл, и пусть Меллер ещё движется к Софии, но ведь почти пятьдесят тысяч человек уже идут через перевалы к Казанлыку, Сливне[39] и Месемврии[40]. Требовалось срочно заняться организацией совместного удара армии и флота для захвата порта во Фракии. Грейг был готов начать перевозку артиллерии, боеприпасов и продовольствия для снабжения армии за Балканами, что не могла перевозиться через горы по плохим дорогам и почти не обустроенным перевалам.
