Когда бандитизм сам становится мейнстримом, когда бандит грабит или избивает прохожего в условиях полицейского нейтралитета, часто переходящего в прямое соучастие, это уже что-то другое.
Этика и социальное поведение, принятые в криминальной среде, сформировались в условиях противостояния закону и худо-бедно существовавшей общественной норме.
Когда же бандиты сами принимают законы и сами устанавливают представления об общественной норме, то они должны называться как-то по-другому.
В моем детстве – я это хорошо помню – было много, очень много шпаны, терроризирующей и детей, и взрослых. Но шпана все же боялась милиции. Но государство их все же преследовало, несмотря на очевидную «социальную близость». И не потому оно их преследовало, что было хорошим. А потому, что тоталитарное государство, всегда стремящееся к монополии на насилие, не терпит конкуренции.
В наши дни между властью и криминальным миром царит полная симфония. Это, видимо, и есть гибридное государство. Какие уж там «бандиты»!
И конечно же, беда, когда социальная жизнь начинает развиваться по законам искусства. Когда жанры искусства путаются с жанрами общественной или профессиональной жизни.
Перефразируя хорошо известную поговорку про «немца и русского», можно сказать: то, что для искусства хорошо, для жизни – понятно что.
Представьте себе, например, заключение судебно-медицинской экспертизы, написанное регулярным стхом с перекрестной рифмовкой. Или, допустим, гекзаметром:
Или, допустим, известно, что специфическим жанром искусства вполне может считаться эпатажное поведение художника.
Но желтая кофта футуриста или асоциальные эксцессы современного художника-акциониста – это одно.
Совсем иное дело, согласитесь, если признаки эпатажного поведения проявляет, допустим, полицейский, военный, врач «скорой помощи», воспитательница детского сада, прокурор, судья, министр, президент. Впрочем, для того, чтобы представить себе такое в наши дни, не надо особенно подстегивать воображение. Это все – печальная реальность.
Лев Толстой в пору своего «искусствоборчества» написал однажды, что «писать стихами – все равно что пахать землю и приплясывать за плугом». Но он-то, лукавый мудрец, точно знал, что это, мягко говоря, не все равно. А вот те, которые совсем никак не Толстые, этого не знают. Поэтому они не столько пишут стихами и не столько пашут, сколько именно что «приплясывают за плугом».
Неразличение жанровых условностей, присущих искусству, и условностей, присущих жизни, есть глубинный признак синкретического первобытного сознания, когда и то, и другое, и третье были нерасчленимы, слиты воедино и существовали в виде ритуала или магии. Это сознание можно обозначить как «дожанровое».
«И у меня в душе свой жанр есть», – сказал один комический чеховский персонаж, охотно употребляющий это нарядное слово, но весьма слабо представляющий себе его значение. Но в том-то и дело, что нет его, жанра. Ни своего, ни чужого – никакого.
В силу хорошо известных обстоятельств последнего и даже предпоследнего времени, в силу обстоятельств, хорошо известных всем тем, кто меня читает, в культурном сообществе необычайно обострилась практически вечная тема, которая в разные времена «то тухла, то гасла» и которая условно и очень приблизительно обозначается как «художник и власть». А если говорить более конкретно, разговор в наши дни постоянно возвращается к болезненной проблеме сотрудничества с государством. Разговор идет об условиях, возможностях и, главное, о предполагаемых или же случившихся последствиях такого сотрудничества.
Ну и разговоры эти, конечно, чаще всего скатываются к популярному русскому народному вопросу «кто виноват».
Виновата ли власть, во все времена стремящаяся подмять культуру под себя и под свои дежурные идеологические или политические доктрины? Или виновата сама культура, в лице своих многочисленных «работников» радостно укладывающаяся под власть всех уровней и ветвей?
Если уж и мы решим заняться упреками, то можно с равным правом упрекнуть и тех и других. Но можно и еще кое-кого.
Мне, например, ярко запомнился один разговор, происходивший в первой половине девяностых годов между мной и неким моим давним знакомым, ставшим к тому моменту довольно успешным по тем временам бизнесменом. Он был человек просвещенный, с инженерно-строительным прошлым, да и бизнес у него был, кажется, тоже строительный.
Разговор зашел почему-то о культуре. Помню, что в какой-то момент я стал агитировать его и его коллег по бизнесу за помощь современному искусству.
