В один из дней конца восьмидесятых, то есть того двусмысленного и очень интересного исторического периода нашей жизни, который назывался «перестройкой», когда вдруг ни с того ни с сего стало можно почти все, когда возник публикаторский бум, когда художники спустились по пыльным лестницам со своих чердаков, чтобы предъявить себя и свои творения городу и миру, когда многих заворожило сладкое слово «авангард», и по ведомству «авангарда» стало числиться все, что угодно, например картинки с церковками, где неопровержимым признаком авангарда считалось то, что эти самые церковки были, допустим, расположены под углом в сорок пять градусов, когда на заборе строительной площадки можно было обнаружить трогательную в своей неофитской наивности афишу, приглашавшую посетить «Выставку авангардистов Киевского района», – в один из этих незабываемых дней я встретил на улице знакомого молодого художника.
Он был расстроен. Он сказал, что его работы не взяли на одну из больших и важных выставок, причем не «Киевского района», а, так сказать, настоящих.
«Почему же не взяли?» – полюбопытствовал я. «Да понимаешь, в чем дело, – огорченно ответил он, – там два зала – в одном живопись, в другом графика. Так вот отборщики не смогли решить, куда мои работы относятся, к тому или к другому. И не взяли».
То есть получилось так, что он провалился между жанрами и оказался аутсайдером.
Вместо ожидаемого им сочувствия я сказал: «Ты знаешь, я тебя с этим поздравляю». «Это с чем же?» – уныло спросил художник, не ожидавший от меня такой черствости. «С тем, – ответил я, – что ты, по-видимому, делаешь что-то по-настоящему важное и серьезное».
Впоследствии, кстати, так оно и оказалось.
Из всех видов искусства и словесности мне – и как автору, и как читателю-зрителю-слушателю – ближе всего те, которые заполняют пустующие пространства между жанрами.
Существуют люди, и их большинство, которые во все времена отдают предпочтение чему-то отчетливому. Чем жанр отчетливее и очевиднее, тем лучше. Этому читателю всегда важно знать, что именно он культурно потребляет – роман, лирическое стихотворение, политическую публицистику или едкий фельетон.
И это совершенно нормально – жанр для того и существует, чтобы формировать литературный, художественный, театральный, киношный, журналистский мейнстрим, чтобы воспитывать тот модус восприятия, который адекватен законам и условностям того или иного жанра, чтобы человек не воспринимал приключенческий роман как физиологию нравов, а документальный репортаж не путал с боевиком.
Все правильно, и я с почтением отношусь к авторам, сохраняющим верность жанру, особенно к тем из них, кто наиболее изощрен и честен в своих авторских усилиях.
Но я при этом упорно настаиваю, что самое важное и интересное в искусстве происходит в приграничных полосах между жанрами. По крайней мере, так это лично для меня.
Разумеется, само по себе «непопадание» в жанр ничего, мягко говоря, не гарантирует и вполне может означать не «новаторский прорыв», а нечто совсем иное, куда более печальное. Жанровые ожидания нарушаются в двух – прямо противоположных – случаях.
Один автор переходит жанровые, рифменные, ритмические границы вполне сознательно, ясно и четко представляя себе условности и неписаные законы жанра. А другой переходит эти границы туда и сюда просто потому, что не знает, где они.
Само понятие жанра присуще прежде всего искусству. Но оно может быть перенесено и на политику, и на мораль, и на что угодно.
Существуют, например, жанры политического, социально-культурного, профессионального поведения.
Например, публичное поведение некоторых телеведущих кажется отвратительным и даже подчас безумным именно потому, что они перепутали, а точнее, подменили одни жанры другими. Если бы они не заявляли о себе как о ведущих, экспертах и аналитиках, а честно бы обозначили условности своего социального поведения, как, например, условности ярмарочного кукольного театра или, допустим, почтенного собрания у пивного ларька времен моей юности, где, как я хорошо помню, обитало изрядное количество ничуть не менее компетентных аналитиков и специалистов во всех областях, а накал праведных страстей был ничуть не слабее, чем в телевизоре, то и претензий бы никаких не было. К тому же те, «пивные» аналитики и полемисты, были, в общем-то, вполне безобидны. Прежде всего потому, что были вполне релевантны жанру. А также потому, что их захватывающий «базар-вокзал» был совершенно бескорыстен и, что самое главное, не транслировался на всю страну.
Катастрофическим жанровым смещением мне представляется и то, что ворующую и шельмовскую власть многие называют «бандитской». Правильно ли это? Мне кажется, не вполне. То есть действуют и мыслят они как бандиты, это да. Но есть одно существенное жанровое отличие.
Бандит – в том смысле слова, которое формировалось веками, – непременно рискует и действует в условиях, когда и общество, и государство по отношению к нему враждебны. Бандит – это всегда нарушитель общественной нормы, социально-культурного мейнстрима.
