В прессе и в социальных сетях жалуются и негодуют, что из программы то ли хотят изъять, то ли уже изъяли некоторых хороших писателей. Ну и что? И что им там делать, в этой программе? В советские годы многих из них и близко не подпускали к пропахшим вечной хлоркой кабинетам литературы, но зато их знали, слушали, пели, читали, цитировали. В отличие от многих из тех, кто как раз в этой самой программе был – и был там даже на самых почетных местах.
И это касается не только словесности прошедшего века. С классикой XIX века, оказывается, тоже не все так гладко. И все чаще звучат охранительные голоса на предмет того, что и Чехов, вообще-то говоря, немножко того… Да и Гоголь посмотрите, что пишет, даром что гений. Про Щедрина вообще лучше не вспоминать. И так ли безупречен Лермонтов в смысле патриотизма? Совсем, мягко говоря, не безупречен. Вот зачем нам вот это вот про «страну рабов»? Вот зачем?
Я их понимаю. И понимаю, что в пределах собственной аксиоматики они, в общем-то, правы и по-своему даже честны.
Большевики, придя к власти с утопическими лозунгами и риторической устремленностью в «светлое будущее», решили, что они – «после». Поэтому всю предшествующую культуру и общественную мысль изо всех сил старались адаптировать к своему «проекту» по созданию «нового человека».
Они присвоили классическую литературу, несущую в том числе и мощный критический заряд по отношению к «старому миру», с неофитской наивностью полагая, что она, эта литература, – «за них». Ну хотя бы потому, что так же, как и они, она была против самодержавного гнета и так же, как они, ставила во главу угла «простого человека» и вообще «народ».
Постепенно, когда новые поколения стали чуть более внимательно вчитываться, всматриваться и вслушиваться в «наше наследие», стало все более отчетливо видно, что все это, мягко говоря, не за, а уж скорее – против.
У советской власти взаимоотношения с русской классикой и с ее школьным преподаванием были непростыми. С одной стороны, она, власть, всеми силами пыталась приватизировать классику с целью повышения собственной легитимности, хотя бы в своих собственных глазах. С другой – вся русская литература, прочтенная непредвзятыми глазами, отчетливо была против нее. И некоторые это уже хорошо понимали или хотя бы об этом догадывались, но тупая и неповоротливая инерция, которая, к слову сказать, их, в общем-то, и погубила, была куда сильнее их понимания.
Так постепенно стало проясняться, что отечественная и мировая культура были чем-то вроде Троянского коня, подрывающего те самые устои, подпирать которые вроде как полагалось по навязанной им должности.
Нынешние, резво отряхнувшись от постылых идеологических догм, этот коварный опыт учли и стали выстраивать свой невнятный «Русский мир» не «после», а «до». До всего вообще. Голый человек на голой земле подбирает обгорелые черепки былого «величия», складывает их в бесформенные кучки и украшает все это дело полосатыми ленточками.
Все понятно. Но не надо так уж сокрушаться по поводу того, что будет в школьной программе, а чего там не будет. Школьную программу не следует путать с Гамбургским счетом, это разные «счета», хотя в частных случаях они иногда могут и совпадать.
Со школьной программой можно производить различные манипуляции в угоду той или иной конъюнктуре. С Гамбургским же счетом такие номера никогда не проходили, никогда не пройдут и впредь.
И может быть, оно даже и хорошо, что из школьной программы уберут что-нибудь хорошее. Хотя бы потому, что дети и молодые люди усилиями всякого начальства по привитию в них, как выразился однажды один высокий культур-чиновник, «через литературные образы глубокого и спокойного патриотизма» приобретут не менее глубокую и не менее спокойную и осознанную аллергию на любые начальственные телодвижения и начнут наконец читать классическую и современную литературу. Особенно «опасную». И начнут ясно понимать, что то, что опасно для спокойствия начальства, совсем не опасно для каждого из них и для страны вообще. А скорее наоборот.
То ли мы постепенно устаем удивляться, то ли они постепенно устают удивлять. Так или иначе, но следить за причудами и извивами дискурсивного поведения нынешней власти стало как-то совсем неинтересно. Ощущение такое, что это самое дискурсивное поведение как-то уже устоялось, утопталось, вошло в гранитные берега, стало вполне предсказуемым и с ходу узнаваемым, или, если пользоваться термином филологов-формалистов двадцатых годов, автоматизировалось. Они неинтересны. Интересны – да и то уже не очень – их ретрансляторы и толкователи.
В советские годы многословные летаргические речи коммунистических вождей тоже не были явно обращены непосредственно к трудящимся массам. Даром, что они лились из телевизионных экранов полный рабочий день, а потом еще повторялись в вечернее время. Трудящиеся массы просвещались посредством армии спецжрецов, обучаемых своему ремеслу на бесчисленных кафедрах марксизма-ленинизма.
