В общем, министр «требует». Он требует в интересах защиты конституционного строя и территориальной целостности государства, а также в рамках антисанкционных мероприятий и тотального импортозамещения полной отмены действия мировой истории на территории Российской Федерации, а также привлечения к ответу всех тех, кто под видом критики протаскивает… ну и так далее, пусть сами думают, их учить не надо.
Мифологическому архаическому сознанию свойственно третировать реальный современный мир как мир, утративший доверие, как мир утомительный и докучливый, враждебный прежде всего тем, что он постоянно и настойчиво требует осмысления. А какой смысл в том, что нельзя понять и осмыслить раз и навсегда?
А когда мир, живущий в категориях волшебной сказки, на своих условиях пытается взаимодействовать с миром реальным, время от времени уродуются реальные человеческие судьбы и проливается реальная, совсем не сказочная кровь.
Неразличение яви и сна, а также прямых и переносных смыслов слов, образов, понятий – это вообще проблема невзрослых людей и невзрослых обществ. Так что стоит ли изумляться по поводу различных причудливых, мягко говоря, сюжетов, связанных с культурой и искусством. Стоит ли удивляться тому, что те или иные объекты искусства способны, оказывается, «оскорблять чувства», хоть религиозные, хоть патриотические, хоть какие.
И это притом что даже дети в своих детских играх учатся различать область реального и область условного посредством таких взаимопонятных терминов, как «понарошку» или «как будто». «Давай, я как будто буду продавец, а ты как будто будешь покупатель».
И конечно, то обстоятельство, что субъектом подобного «требования» выступает какой-никакой, но все же министр, и при этом, что особенно пикантно, министр именно культуры, а не, допустим, рыбного хозяйства, придает этому сюжету особую прелесть и остроту.
Существуют в нашем родном языке глаголы, посредством которых в разные времена и с разными последствиями жгли – по бессмертной формуле национального российского гения – сердца людей. Иногда – дотла. Иногда – не в метафорическом, а в самом буквальном смысле, вместе с самими людьми.
Таков и глагол «требовать».
Я еще, как ни странно, застал остатки старорежимных словесных формул наподобие висевшего еще в начале семидесятых годов на стене Елисеевского магазина бодрого призыва «Требуйте свежую осетровую икру» при полном отсутствии не только свежей, но даже и не очень свежей, и не только осетровой, но и какой-либо другой икры. А также помню, как, балансируя по шатким дощечкам, проложенным поверх недвусмысленного вида и запаха лужи, полноводно разлившейся по полу общественного сортира, я был развлечен видом ржавой, висевшей на одном гвозде таблички с надписью «Требуйте свежих салфеток». Ага, «салфеток». Ну да, «свежих». Далась же им эта «свежесть».
Но в основном «требования» были иного, куда менее забавного свойства. В основном в разные годы отовсюду доносилось: «Требуем прекратить агрессию такой-то военщины против того-то и сего-то» или, несколько раньше: «Требуем смертной казни для бешеных троцкистских собак и убийц в белых халатах».
А в годы моей «застойной» молодости главное и повсеместное требование времени было сформулировано с беспощадной ясностью и последней прямотой: «Требуйте долива пива после отстоя пены». И эта поистине народная формула была понятна всем и каждому – от балбеса-школьника да зануды-пенсионера. Это вам не какая-нибудь там «критика мифов», это сама народная жизнь, где мифы и их критика в полной гармонии сосуществовали в многочисленных дискуссионных пространствах, примыкавших к пивным ларькам.
А теперь? Какой такой долив? Нет никакого долива. Остались только пена и отстой. И обильная пена, как мы видим, настойчиво требует полного отстоя.
Случился несколько лет тому назад славный юбилей. И отпраздновался он, надо заметить, до обидного незаметно.
А вот по мере его приближения неизбежно нарастал тот медийно-идейно-научно-аналитическо-политический шум, который лишь очень приблизительно и чересчур политкорректно можно было обозначить как «общественную дискуссию».
А я в преддверии этого календарного явления пытался вспомнить, сколько таких «великих годовщин» я пережил, так сказать, лично.
Ну например, в один из юбилейных годов я родился. Но помнить его по понятным уважательным причинам я не могу.
Зато я хорошо помню сороковой юбилей – 57-й год. По моим воспоминаниям, хороший был год, веселый, несмотря на то что в начале лета умерла бабушка.
Но зато потом, сразу же, прошел Фестиваль молодежи и студентов. В воздухе витал дух… не свободы, нет, – какого-то скорее плохо отрефлексированного, но хорошо ощутимого легкомыслия. Не знаю, как сказать точнее.
Мне десять лет. Канун праздника. Телевизор. На трибуне Хрущев. Торжественное заседание. Хрущев говорит бесконечно долго. Заглядывает соседка, женщина со странным именем Ганя.
У нее нет телевизора. Она ждет, когда уже можно будет прийти к нам, чтобы посмотреть праздничный концерт.
