Вот, например, позевывая, входит в кухню в майке-«алкоголичке» и в брюках с подтяжками человек Соловьев. У него, кажется, вовсе не было имени. Все называли его просто Соловьев. Он и сам себя так называл, причем говорил он о себе всегда в третьем лице. Он был сколько-то-юродный брат женщины Ларисы.
Он приехал из провинции и какое-то время прожил в Ларисиной комнате. Потом куда-то незаметно исчез. Позже я узнал, что он был госпитализирован в психиатрическую клинику. А куда он делся потом – остался ли там навсегда или уехал на родину, – я не знаю. Во всяком случае, в нашей квартире я его больше не видел.
А мне он, между прочим, очень нравился.
Во-первых, он – повторяю – говорил о себе в третьем лице. Например, так: «Человек-Соловьев поел-покушал! В аппетите сытность, в здоровье поправка!»
Что означали эти загадочные конструкции, претендующие на статус афоризмов, я не понимал тогда, не понимаю и теперь. Но мне это нравилось.
А еще он, когда сердился, укоризненно говорил: «Хамства недолюбливают! Баловства недолюбливают!» Уже не просто в третьем лице, а еще и во множественном числе. И это мне тоже нравилось.
А больше всего мне нравилось, что Соловьев был, что называется, «человек-часы». В любое время суток у него можно было спросить, который час, и он, не глядя ни на какие часы, четким военным голосом произносил точное время, отличаясь от соответствующей телефонной службы «100» лишь тем, что мог позволить себе ошибиться на минуту или две. Это добавляло к его редкому дару дополнительного обаяния.
Или вот стоит посреди кухни холостяк Залипский, а культурная женщина Галина, обтерев руки фартуком, неумело завязывает галстук на его шее.
Залипский недавно грохнулся с лестницы в темном парадном и сломал руку. Теперь рука его была в нарядном белоснежном гипсе, и он никак не мог сам себе завязать галстук.
А завязать было надо. Потому что полчаса тому назад Залипский утробным голосом говорил в телефонную трубку: «Натэллочка, нам необходимо встретиться именно сегодня. Лучше всего прямо сейчас. Да-а. А то потом ведь, я знаю, начнутся ваши традиционные три дня. А потом – еще-о что-нибудь. Ну-у, прекра-асно…»
Женщины на кухне за глаза говорили между собой, что Залипский «ходок». Хотя странно: ни на одного из бородатых ходоков с мешками и в лаптях, изображенных на репродукции из «Огонька», он ничуть похож не был. Напротив: он был хорошо выбрит, носил красивый ровный пробор, и за ним всегда тянулся длинный шлейф одеколона «В полет».
Мужчины, курившие в коридоре, – тоже за глаза – часто произносили его фамилию, меняя ударное «и» на «у». Судя по их игривым интонациям, это означало примерно то же самое, о чем говорили женщины.
Или прямо буквально посреди кухни на шаткой табуретке сидит одноногий и не очень трезвый дядя Коля с баяном. Он играет на баяне и поет «На границе часто сниц-ца дом рад-но-о-ой».
А женщина Клавдия Николаевна, семье которой когда-то принадлежала вся квартира, вытирает влажные глаза фартуком. Всплакнула ли она от песни или оттого, что в этот же самый момент режет лук для котлет – кто знает…
Я помню клубящихся в густом котлетном дыму теток в разноцветных халатах, вертлявого мальчика Костю, пытавшегося вытащить из-под тумбочки закатившийся туда резиновый мячик, безумного седого Соломона, стоявшего в дверях с шахматной доской и бессмысленной улыбкой, манящий запах жареного лука и безвозвратных волшебных котлет. Помню всё.
Казалось бы, зачем было обращать отдельное внимание на мелькнувшее где-то сообщение о том, что «министр культуры потребовал запретить критику советских мифов». Чему тут особенно удивляться-то? В наши-то дни…
Но я все же заметил. Видимо, потому, что в этой небольшой фразе интересными и значительными мне показались буквально все слова и их сочетания.
«Запретить критику» – это и само по себе хорошо звучит, а уж «запретить критику мифов», да еще и «советских» – хорошо вдвойне.
Официальная риторика советского времени тоже опиралась на мифы, заменяющие историю. Но мифы там упорно назывались именно «историей», неловко, хотя и навязчиво мимикрируя под базовые категории современного мира. Слова «история», «исторический» использовались постоянно и назойливо. «На крутых поворотах истории», «исторический съезд», «исторический пленум», «исторический доклад на историческом съезде, ставший историческим документом исторической эпохи». И горе было тому, кто миф посмел бы назвать мифом!
Нынешние решили обойтись без всякой «истории», даже в кавычках.
Стилистика нынешней пропагандистской машинерии построена на том, что в искусствознании называется «обнажением приема». Поэтому они ничуть не стесняются миф называть мифом.
