Проверено временем: любые проявления великодушия и милосердия, даже не очень осторожные, даже легкомысленные и безоглядные, с точки зрения и настоящего, и будущего все равно правильнее, разумнее и, в общем-то, практичнее, чем бдительная подозрительность и опасливая настороженность.
Ради собственного душевного комфорта куда правильнее улыбнуться незнакомому человеку, даже если он может вдруг оказаться жуликом и негодяем. И куда душеспасительнее для тебя же самого бросить в шапку уличной побирушки несколько монет, чем подозревать ее в том, что она бы тебя небось не пожалела и что она небось на самом-то деле побогаче тебя. Ну, допустим, побогаче. И что? Ну, допустим, не пожалела бы? А ты вот взял – и пожалел.
Но Европу упорно хоронят. Хоронят ее и в наши дни. Кто – плача и причитая, кто – злорадно ухмыляясь.
А между тем европейские проблемы, катастрофы, достижения и победы – это также и российские достижения, победы, катастрофы и проблемы.
И вспомним, кстати, что Москва – по версии озабоченных державников многих поколений – это хотя и всего лишь третий (что, конечно, немножко обидно), но все же Рим, а не, скажем, Шанхай или Багдад.
Но как было сказано, «четвертому – не бывать». Четвертому Риму не быть, это правда. Потому что «четвертый» – это уже никакой не Рим. Четвертый – это уже сон Веры Павловны. Кто-нибудь еще помнит этот дивный сон?
Вообще-то, это общее место. И даже несколько неловко это общее место повторять. Но ведь почему-то все время приходится.
Я имею в виду то, что подлинное содержание любого высказывания не в нем самом, не в отдельных его словах и не в их словарных значениях, не в порядке этих слов и не в знаках препинания. Подлинное содержание высказывания заключено лишь в контексте. В том, при каких обстоятельствах, в каком историческом отрезке времени, к кому и с какой целью оно обращено и, самое главное, кем именно
Игнорируя исторический или биографический контекст, игнорируя все, что мы знаем о субъекте высказывания, можно, например, с невинным видом спросить: «Вот Сталин, которого вы тут все обзываете кровавым палачом, между прочим, сказал однажды, что дети за отцов не отвечают. Вы можете что-нибудь возразить на это? Вам что, кажется, что дети за отцов должны отвечать?» Можно? Конечно можно. И не только можно, но нечто в этом роде происходит довольно часто.
Одно и то же высказывание в зависимости от контекста – исторического, социального, политического, географического – может быть умным или глупым, оригинальным или тривиальным, благородным или подлым, правдивым или лживым, отважным или не очень, гомерически смешным или не смешным вовсе. А если оно смешное для всех, то смешным для одних оно может быть совсем иначе, чем смешным для других.
Вот, по-моему, чудесный пример.
Уже давно, а именно в начале восьмидесятых годов, то есть (поясняю для совсем молодых людей) в годы тотального дефицита, я сидел в одном из московских кинозалов и смотрел прекрасную картину Бунюэля «Скромное обаяние буржуазии».
Там в числе прочих, построенных на абсурдных и гротескных ситуациях эпизодов был и такой.
Неразлучная компания друзей заходит в какое-то кафе. Садится за столик. Подходит гарсон. «Нам, пожалуйста, кофе», – говорят ему. Он как-то смущенно мнется и говорит: «Извините, господа, но кофе сегодня нет». Посетители недоуменно переглядываются и говорят: «Ну, тогда по бокалу красного вина». «Минуточку», – говорит гарсон и уходит. Через минуту он появляется и с еще более смущенным видом говорит: «Господа, извините, но вина тоже нет».
В этом месте (действительно очень смешном) московская публика, сидевшая в зале, принялась дико хохотать. Но ей было смешно совсем не то, что было смешно публике европейской. Рассмешило совсем другое: то, что для нас было привычной, печальной, протокольной реальностью, для них представляется гомерическим гротеском. Это была смеховая рефлексия по поводу совсем другого смеха.
Или, допустим, мы смеемся иногда, когда недалекий человек глупо и плоско пошутит и сам при этом радостно смеется. Понятно же, что смеемся мы не над его шуткой, а над чем-то другим, над общей, так сказать, мизансценой – над тем, что пошутившему человеку самому кажется смешной его шутка.
Иногда незнание контекста – например, исторического – лишает высказывание какого-либо инструментального содержания, хотя в счастливом случае переводит его в область чистого искусства. Но это лишь в счастливых случаях, а таких немного.
