А все это почему? Да понятно почему. Потому, думаю, что вокруг идут нервознейшие разговоры и темпераментнейшие споры о Европе. Нет, не о той, которую спер прикинувшийся быком, которому «не позволено», античный Громовержец, которому как раз «позволено».
О другой.
Да и о чем же еще говорить и спорить россиянину, в чьей собственной стране все внутренние и внешние проблемы решены, как известно, полностью и окончательно.
Я знаю: когда-то это называлось «всемирной отзывчивостью», а в более поздние времена стало называться «очень беспокоит Гондурас».
Впрочем, справедливости ради заметим, что Европа все же не Гондурас. И не только потому, что она ближе географически. Она ближе во всех смыслах этого слова. Более того, Россия – это Европа и есть.
Так уж исторически сложилось, что русское образованное сословие во все времена, начиная с XVIII века и включая советские и тем более послесоветские годы, с большей или меньшей определенностью и пристальностью смотрело на мир вообще и на русскую действительность в частности глазами европейского человека. Всегда сравнивая, всегда сопоставляя, всегда вооружившись критическими инструментами, иногда очень острыми, иногда беспощадными до жестокости.
Этот взгляд на свою родину со стороны западных границ формировал во многих поколениях образованных людей, и прежде всего литераторов, устойчивые представления о норме и патологии, о смешном и серьезном, о честном и бесчестном, о свободном и рабском, о стыде и бесстыдстве, о благородстве и подлости, об остроумии и тупости, о модном и старомодном, о новизне и отсталости.
И литература – прежде всего классическая, – и общественная мысль всегда опирались именно на эти представления.
Поэтому в наши дни так гротескно выглядят в наших глазах все те, чьи поступки и высказывания, чье социальное и культурное поведение не могут восприниматься иначе, чем сквозь оптику именно этого культурного опыта. Не могут восприниматься иначе, чем непонятно зачем вдруг ожившие персонажи Гоголя, Достоевского, Гончарова, Чехова, Сологуба, Зощенко, Булгакова, многих других.
Конечно, во все времена звучали и «охранительские» голоса. Конечно, бывали в истории яркие эксцессы, наиболее запомнившейся из которых была знаменитая «борьба с космополитизмом».
Но все наиболее яркое и заметное, что было (да и есть) в отечественной культуре, все то, что, условно говоря, зубрили в гимназиях и школах, на чьих образцах и образах воспитывались и формировались поколения, было сформировано именно этим взглядом, взглядом одновременно изнутри и со стороны. С западной стороны.
И любовный, и горький, и ядовитый, и ласково-печальный, и горделивый взгляд на свое отечество всегда исходили из того, насколько похожа и насколько не похожа наша страна, ее история и сегодняшняя ее реальность на Европу, насколько укореняются и насколько не укореняются базовые европейские категории в нашей стране.
И этот взгляд был уникальным. И именно этот взгляд, этот ракурс, эта двойная оптика создали тот неповторимый, мерцающий и отчасти таинственный облик нашей культуры, столь интригующий и притягательный для всего мира. Именно этот взгляд ввел нашу культуру в мировой контекст, сделал ее конвертируемой.
Если и можно говорить о «традиционных ценностях» русской культуры, то это, в общем-то, они и есть.
Почему же в наши дни многие из тех, кого принято числить по ведомству культурного сообщества, вдруг в одночасье, смертельно устав притворяться европейцами, облегченно скинули постылые камзолы и напудренные парики, смачно плюнув в сердцах на ненавистный «политес», на невыносимые, чуждые «нашим традициям» «галант» с «плезиром».
Впрочем, окладистых допетровских бород они тоже не отрастили. И не напялили на себя ни душных парчовых кафтанов, ни пропотевших собольих шапок, ни фольклорных сарафанов да кокошников.
На полпути к искомой самобытности они остались как есть, то есть в самом натуральном виде.
Сегодня, когда методы, аргументы, приемы «старинного спора» о цивилизационных путях и выборах России обнажаются до полного неприличия, я с не меньшей «обнаженностью» понимаю, что единственно адекватной позицией думающего российского человека является позиция «немножко иностранца». Это, я уверен, правильная позиция. Точная. Спасительная.
В этом смысле, кстати, ставший вдруг политически уязвимым термин «иностранный агент» не такой уж и бессмысленный. Ну, в общем-то, да, агент. Агент мировой цивилизации, агент международного права, агент интернационального культурного контекста. Готов подписаться под протоколом. Давай, гражданин начальник, бумагу, ручку и чернильницу – все подпишу. Агент и есть. Запиши явку с повинной.
А тема «Заката Европы» столь же перманентна, как и вечные разговоры о смерти искусства, о смерти автора и о смерти вообще. Потому что смысл Европы именно в том, чтобы видоизменяться, чтобы осознавать и разрешать новые проблемы и адаптироваться к постоянно обновляемым обстоятельствам.
Что же касается сегодняшней «европейской» темы, то есть темы нового наплыва мигрантов, то могу сказать лишь одно.
