Пускаясь в эти или подобные рассуждения, я меньше всего хочу показаться человеком, пытающимся приподняться над своими прекрасными современниками, особенно над теми, кто, живя среди всего происходящего здесь и теперь, все видя и все слыша, впадают то в гнев, то в уныние, то в отчаяние, над теми, кто мучительно пытается сопоставить все со всем, нащупать в темноте ускользающую связь времен.
Вовсе нет, не хочу. Я и сам часто, а в последнее время все чаще, впадаю то в отчаяние, то в гнев, то в тоску. Именно потому, что я «тоже современник», как написал однажды тот же поэт, которого я упомянул в начале. Именно потому, что я современник, а вовсе не тот, кто будет спустя какие-то годы смотреть на нашу эпоху с точки зрения стиля, сравнивать ее со своей и мучиться от ощущения бесформенности собственной эпохи, ее бесстильности и несравнимости.
Неумолкаемые споры и перебранки между разными категориями граждан характерны не только бесконечными семантическими недоразумениями, в основе которых лежит абсолютно разное понимание значений важных, ключевых слов и понятий.
Не только это, хотя это, в общем, главное. Но не только. Водораздел этот проходит в том числе и по территории понимания или непонимания разницы между страной и государством.
И эта разница, очевидная для одних, совсем даже не очевидна для других. Но она, эта разница, есть, и без ясного понимания этого обстоятельства просто невозможно двигаться дальше.
Да, конечно, в нашей стране во все времена государство стремилось эту разницу стереть, а точнее, подменить собой все, что можно назвать страной.
Да, конечно, значительная часть российского общества склонна принимать такое положение вещей как естественное.
Да, конечно, государство свои взаимоотношения с обществом всегда выстраивало по модели «родители – дети». И эта модель, надо признать, не только актуальна по сию пору, но и остается привлекательной и вполне комфортной для значительной части мужчин и женщин нашего отечества.
Ну, правда, плохо ли: мама не врет, а ошибается, папа не напился, как свинья, а просто устал на работе, не открывай дверь незнакомым, не бери у чужих конфету, немедленно выплюнь эту дрянь, ешь что дают, сейчас ты у меня получишь, опять весь изгваздался, горе мое, а ну-ка выйди из-за стола, а ну-ка покажи язык, а ну-ка немедленно домой, а ну-ка спать безо всяких разговоров.
Это понятно и привычно. Непривычно лишь – с точки зрения современного человека современного мира, – что во втором десятилетии XXI века такое огромное число как бы взрослых и как бы просвещенных сограждан с такой легкостью соглашаются быть детьми.
Интересный, основанный на чувственном и социально-культурном опыте проживания и осмысления собственной биографии вариант различения государства и страны предложил однажды мой старший приятель, с которым я водил дружбу в семидесятые годы, а потом по разным причинам мы как-то разошлись.
Это был яркий и разнообразно одаренный человек, старше меня лет на восемь, родившийся и выросший в довольно глухой деревне в Тверской, кажется, области.
Его многочисленные рассказы о жизни в родной деревне были красочны и беспощадны.
Привирал ли он, я не знаю. Думаю, что, будучи человеком, наделенным несомненным даром рассказчика и нетривиальным воображением, все же да – привирал. Впрочем, его истории от этого только выигрывали.
Во время войны, рассказывал он, в их деревне были немцы, хотя и недолго. И он, маленький мальчик, хорошо это запомнил.
Немцы довольно скоро отступили, и отступили столь стремительно, что оставили в деревне склад, где хранились в большом количестве патроны, а также обмундирование. Причем обмундирование эсэсовское, не какое-нибудь.
Патроны растащили мальчишки. С полными карманами они по вечерам удалялись от мирской суеты в лес, где развлекались тем, что разводили костры и кидали туда эти самые патроны. Это было очень весело, но в результате этих фейерверков пара-тройка юных пиротехников пострадала довольно-таки чувствительным образом. Например, старший брат рассказчика, недосчитался трех пальцев на левой руке, и про него говорили, что он отделался легким испугом. Кто-то там остался, к примеру, без глаза, а кого-то и вовсе убило.
Это дети. А взрослые мужики растащили добротные, хорошего сукна мундиры, сконструированные, как известно, самим Хуго Боссом, спороли с них всякие идейно вредные, чтобы не сказать – опасные, фашистские цацки и, поскольку сносу им не было, носили их чуть не до начала шестидесятых годов.
А однажды я его спросил: «У вас там тоже, как и у нас в Москве, с утра до вечера не выключалось радио?»
«Что ты сказал? Радио? – переспросил он и ухмыльнулся. – У нас, вообще-то говоря, и электричества не было. До начала шестидесятых. Радио… скажешь тоже».
