В соседнем селе, рассказывал он, электричества тоже не было, но туда непосредственно перед красными датами всенародных голосований за блок коммунистов и беспартийных привозили какую-то передвижную штуку, благодаря которой на несколько дней зажигались лампочки над дверьми избирательного участка. Из его деревни приезжали в это село – посмотреть на светящиеся лампочки. Ну, типа иллюминация.
Он-то и рассказал однажды, какая в его понимании разница между страной и государством. Соображения эти на сегодняшний день могут показаться и обязательно покажутся весьма тривиальными, но разговор наш, напоминаю, состоялся в начале семидесятых, когда необходимость разделения таких понятий, как «страна» и «государство», лишь начинала осознаваться нами как насущная.
«Еще когда я жил в деревне, – говорил он, – я как-то однажды определил разницу между страной и государством. Она примерно такая же, как разница между деревней и колхозом. Страна – то есть деревня – это все то, что ты помнишь, это все плохое и хорошее. Но это все то, что тебе представляется
И есть, причем в этом же месте и в это же самое время, колхоз, который имеет отношение к твоей стране, то есть к твоей деревне, лишь такое, что он, колхоз, эту деревню захватил, подмял под себя и залатал дырки в заборах портретами вождей и плакатами про проценты надоев.
И очень он, этот обобщенный, распространившийся на всю страну колхоз, напоминает мое раннее детство, когда в нашей деревне стояли фашисты. Но те хотя бы были там совсем недолго, и одежка вот от них осталась вполне добротная. Я не очень путано объясняю?»
Что такое 21 декабря? Не помните небось?
Эх, молодежь, молодежь. А ведь еще из лучших, по выражению незабвенного Атоса из великого романа Александра Дюма-отца.
Сейчас об этой дате непростительно и стыдливо подзабыли. Впрочем, подзабыли ее уже и в моем поколении, «заболтали», как сказал бы бывший последний генсек.
А в годы молодости моих родителей ее радостно отмечало все «прогрессивное человечество».
Да и я еще краешком неуверенной, но цепкой детской памяти застал густой след той кометы, которая пролетела в непосредственной близости от моего отчего дома 21 декабря 1949 года, когда упомянутое прогрессивное человечество торжественно праздновало 70-летие Великого вождя.
След этот длился долго, чуть ли не до достопамятного XX съезда. Во всяком случае, в Музее подарков Сталину я успел побывать. Чего там только не было! Как все это волновало нежный ум! И присланное из Китая рисовое зернышко с вырезанным на нем полным текстом «Манифеста коммунистической партии», и присланный еще откуда-то макет Московского Кремля, выполненный то ли из шоколада, то ли из сахара, и ковер с понятно чьим портретом, вытканный безруким таджикским колхозником посредством, естественно, ног. И еще бог знает что.
Музей этот располагался на улице Горького, ныне Тверской, в помещении Музея революции, бывшего когда-то – вплоть до этой самой революции – Английским клубом. А то ли до, то ли после этого (надо проверить) он был развернут аж в Музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина. Но я был в Музее революции – помню точно.
В один из тех быстротечных годов, когда страной якобы правил якобы президент Медведев, группа дерзновенных граждан из числа тех, кто по должности призван «истину царям с улыбкой говорить», обратилась к этому зиц-президенту с пламенным призывом провести-таки в стране полномасштабную десталинизацию, под которую можно было, кстати, создать всякие непыльные учреждения с бюджетами и штатными расписаниями.
Не поздно ли, господа? Ау! Какую такую десталинизацию? Терпеливо, типа с цифрами и фактами в руках объяснять непонятливому населению, что товарищ Сталин был все-таки плохим парнем? Что он угробил кучу своего и чужого населения ради создания барачного рая с нарядными вышками по углам в одной отдельно взятой?
Ну и что, скажут вам, обидно рассмеявшись прямо в ваши честные лица. Ну и поубивал. Ну и поделом, скажут вам, – а как же вы еще-то хотели в первом мире государстве рабочих и крестьян? А Гитлера кто, скажут вам, практически в одиночку завалил? Пушкин? А плевать, скажут вам, в души наших дедов-прадедов, умиравших с этим именем на устах, кто позволил?
Нет, друзья, поздно. Тем более что «Сталин» – это давно уже не имя конкретного физического лица. Это давно уже не имя собственное. Это имя нарицательное, которое давно уже уместно писать со строчной буквы, вроде как название хронического заболевания, которое властно напоминает о себе в периоды сезонных обострений.
Это не лечится.
Все это упирается в вечно больной вопрос об истории, которая, как ее ни пытаются штопать белыми гнилыми нитками, все время расползается, обнаруживая неопрятные дыры с рваными краями.
