Все эти и подобные ламентации в глазах «исполнителей» выглядят подлинной дичью. Это, они уверены, все равно как если бы актера упрекнули в том, что он сыграл роль подлеца, или бандита, или круглого дурака, или опасного психопата, или мерзкого лизоблюда-карьериста, или тупого нерассуждающего служаки, или еще кого-нибудь в таком роде.
Попытка оценивать или описывать все это в нравственных или вкусовых категориях заведомо провальна, она выдает в нас людей недалеких и отсталых, не понимающих, что все это не имеет никакого отношения к реальности. Такая попытка немедленно проваливается, как гвоздь, забиваемый в обувную коробку.
Это же работа! Это всего лишь роль, успех или неуспех которой не описывается ни в каких категориях, кроме категорий, измеряемых в исключительно числовых выражениях. Ну и в моральных тоже, если под таковыми понимать одобрительное похлопывание по плечу, каковым тебя за удачно сыгранную роль вознаграждает режиссер-постановщик.
Вот это-то и есть на сегодняшний день то самое официальное искусство. Искусство, существующее по своим художественным законам и правилам. Искусство, ждущее своих страстных или беспристрастных исследователей.
Особенность этого искусства прежде всего – повторяю – в том, что оно бытует вне пространства всего того, что принято считать пространством искусства.
Они художники и творцы примерно в таком же смысле, в каком художником и творцом был тот многократный чемпион, на ходу сочинивший «томик поэзии», годящийся и «на выходные», и «во время дождя», и когда угодно.
Только тот был один, и был он смешным и безобидным. А этих – много, и они совсем не безобидные и совсем не смешные.
«Скажите, как бы вы отнеслись к тому, чтобы вас включили в школьную программу по литературе?» – спросила меня однажды барышня-интервьюер.
«Плохо бы отнесся», – ответил я довольно лапидарно и, возможно, даже несколько мрачновато.
«Вы, наверное, очень скромный человек», – в соответствии с жанровым этикетом предположила барышня.
«Я, конечно, скромный человек, – скромно ответил я, – но дело тут не в моей скромности или нескромности. Дело в том, что живой (во всех смыслах этого слова, включая буквальный) автор с трудом и, как правило, без особого удовольствия представляет себе свой не слишком жизнеподобный портрет в школьном кабинете литературы. А уж если, не дай бог, представить себе свой же потрет в школьном учебнике с неизбежно пририсованными к нему гвардейскими усами, рожками или смешной шляпой с пером, то и вообще…»
Это я, собственно, к чему. К тому, что в наши дни многие люди негодуют по поводу того, что из школьной программы все время хотят изъять того или иного автора и его произведения.
У меня-то к этому двойственное отношение.
С одной стороны, понятно стремление нынешних казенных культуртрегеров подмять все под себя и под свои нехитрые представления о том, какие авторы прошлого и настоящего пригодны в качестве пресловутых «скреп», а какие только воду мутят и сбивают с толку неокрепшее нежное юношество, обдумывающее житье и мучительно размышляющее о том, чтение каких именно книжек способно наполнить его истинно патриотическим чувством, так необходимым в наши дни для успешной государственной карьеры или эффективного решения бизнес-задач различного уровня.
Это лишь одна сторона дела, хотя и довольно противная, чего уж тут говорить.
Суть другой состоит в том, что в самом факте исключения из школьной программы (или не включения в нее) некоторого числа приличных авторов и их произведений парадоксальным образом спасает их от всего того, о чем я написал в начале.
Зачем посредством школьного образования делать из хороших, ни в чем не повинных людей и их произведений источник граничащей с ненавистью сонной мучительной тоски? И это еще в лучшем случае.
Вот, например, одна милая девушка как-то призналась мне: «А знаете ли вы, что меня однажды из-за вас лишили стипендии?» – «Ничего себе! Это как?» – «А вы мне достались в экзаменационном билете. А я – ни бум-бум. И я долго, кстати, вас за это ненавидела. Ну, не то чтобы ненавидела, но, в общем…»
Скажите, коллеги-литераторы, каково это вам? И как после подобных признаний вообще смотреть людям в глаза?
Я, честно говоря, очень рад тому, что в годы моей школьной учебы в программе не было ни Платонова, ни Булгакова, ни Зощенко, ни Пастернака, ни Хлебникова, ни Заболоцкого. Ведь если бы, не дай бог, они там были, так многие из нас и пребывали бы в течение неопределенного времени в тягостной убежденности, что кто-то из них, допустим, «изобличал мещанство», а другой «в ярких сатирических образах показывал нам…»
Ой, вот пишу я это и сам чувствую, как из душевных глубин медленно поднимается мучительная изжога – последствие многочисленных детских травм.
Слава богу, этого не было. Но зато там были «Поднятая целина», «Молодая гвардия» или какой-нибудь, допустим, «Железный поток», если и оставившие свой след в памяти, то лишь в виде размашистых двоек в школьном журнале и не самых восторженных записей в дневнике.
