— Ошибиться может каждый. Я тоже. Но зачем начала без официального согласования со всеми инстанциями? Именно в этом твоя ошибка.
Она медленно высвобождает плечо из-под моей руки и, усмехнувшись, показывает рукой вниз — дескать, увидеть могут. Смотреть на нас некому, такси уехало, все на похоронах, но Лили — девушка с характером. Обижаться мне не на что, она права, но к чему так упорно молчать? Стараясь подавить досаду, спрашиваю:
— Где твои расчеты по столбам?
Ответа опять нет. Уставилась в рухнувшие столбы и балки, молчит. Закипает раздражение, которому не даю прорваться наружу:
— Лили, ты можешь меня презирать, я это заслужил, конечно… Но оставим сейчас чувства в стороне. Давай посмотрим, что можно сделать. Ведь беда-то страшная!
Лили, резко вскинув голову, смотрит мне прямо в лицо. Глаза помутневшие, в движении губ — попытка что-то сказать, но из горла вырывается лишь глухой хрип.
Отшатнувшись в отчаянии, она закрыла рот рукой, отвернулась и разрыдалась. Я окаменел…
— Сладко спишь-почиваешь, дорогой! Никак не добужусь! — Это звонит Стоименов, один из авторов проекта. Разбудил меня, чтобы сказать: при проверке, проведенной нашей группой, выявлена ошибка в моих расчетах. Я только что заснул, потому что после встречи с Лили, которая не согласилась ехать в город к врачу, но все же дала мне свои расчеты, весь оставшийся день и всю ночь я проверял ее выкладки. Погрешность, о которой говорит Стоименов, практически не влияет на предел прочности, и абсолютная безопасность гарантирована, однако при условии точнейшего соблюдения всех предписаний проекта. Лили же изменила плотность арматуры, да и эти, с бетонного узла, кто знает, какой они бетон поставляли…
— Послушай, положение слишком серьезное, не до шуток, — с досадой прерываю его. — Кто еще знает об ошибке?
— Сейчас только мы, те, кто проверяет.
Швыряю трубку и опускаюсь в кресло. Все ясно, настолько ясно, что душу вновь сжимает тот леденящий ужас, который я ощутил вчера, поняв, что Лили не может говорить. Если ошибка не влияет на предел прочности, то ее вообще можно не считать за ошибку, из-за нее не возникает аварийной ситуации. Но если бы не она, столбы выдержали бы, бесспорно. Расчеты устойчивости, сделанные Лили, точны, но она не сообразила или сочла ненужным, целиком полагаясь на проект, перепроверить степень деформации. Ее ошибка наложилась на мою, и изменения в арматуре оказались роковыми. Ни на йоту не усомнившись в проекте, она пошла на большой риск, за который и в теперешней ситуации все равно отвечать придется ей, так как именно она в конечном счете нарушила предписания проекта.
Звонит телефон. Снова Стоименов.
— Слушай, мы все считаем, что бессмысленно выставлять напоказ нашу ошибку. Ей все равно этим не поможешь, а себя поставим в пиковое положение, к тому же без толку.
— Если не мы, так комиссия Мостпроекта доложит об ошибке. Они только и ждут, за что бы уцепиться.
— То ли найдут, то ли нет. Смотря кому поручат проверку. Сам знаешь, Стайчев и Цоневский не сядут за работу, пока по три рюмки не пропустят.
— А ты слышал о такой формуле — смягчающие вину обстоятельства?
— Брось! До суда еще далеко. Не надо ничего драматизировать. Сам понимаешь, сказать сейчас — значит дать им возможность поднять вой против нас. Ведь раздуют из мухи слона. Это… — он помолчал, наверное, взглядом советуясь с другими, — наша общая просьба.
Кладу трубку и с раздражением думаю, что они, в сущности, правы. Нет смысла давать Генову повод для новой атаки. Известие о моей ошибке будет для него манной небесной, и можно себе представить, как он раззвонит о ней направо и налево, действительно сделав из мухи слона. Иди доказывай потом, в чем твоя вина, а в чем не твоя.
Принимаю душ, чтобы хоть немного взбодриться, быстро одеваюсь. Пока тащусь в переполненном автобусе к управлению, вспоминаю, как когда-то, когда я был маленьким, онемел соседский мальчик. Мы играли на Боянском лугу, хлынул ливень, все попрятались под вербы у реки. В дерево рядом с нами ударила молния, расщепив его надвое. Со страху мы все попадали на землю, а один мальчик потерял дар речи. С перепугу мы убежали от него. Он заговорил только осенью, а все лето беззвучно шевелил губами, издавая иногда неясные звуки вроде тех, вчерашних, у Лили. Видно, детский испуг глубоко запал мне в душу, если вчера я испытал такой ужас, поняв, что она нема. Наверное, она онемела в тот момент, когда гигантские опоры, на которых покоился мост, начали проседать и с тридцатиметровой высоты полетели вниз стальные балки, опалубка и люди. Шок был настолько силен, что лишь молодость спасла ее сердце от инфаркта. После экспертизы я отвезу ее в город, надо обязательно показать ее врачу, может быть, сейчас это лечат уже быстрее, но, конечно, важно начать лечение вовремя. Похоже, что никто пока не знает о ее немоте, иначе бы судачили вовсю. Она не уходит с объекта, устроилась в пустом вагончике, и все принимают ее молчание за депрессию, естественную в ее положении.
