— Мы что — занятия будем проводить или картины снимать? Чему их только в институте учат, — ворчал он. — Выхлестать за вечер по бутылке виски — пожалуйста. А на велосипеде проехать не могут.
К полудню, когда объявили перерыв, все были уже порядком вымотаны и издерганы и быстро разбрелись под деревья, в тень.
Единственным утешением была мысль о том, что с минуты на минуту появится кассирша с зарплатой. В ожидании этой небольшой компенсации за муки и тяготы все то и дело поглядывали на дорогу, по которой должна была приехать Елена.
Но в назначенное время она не приехала.
Актеры моментально подняли шум, стали кричать, что они тут тратят здоровье, разыгрывая в такую жарищу человеческие страсти да еще разные грешные помыслы и драматические конфликты, чтобы показать, каким сильным может быть человек, одержимый идеей, а некоторые тем временем прохлаждаются. Вот вам, пожалуйста, кассирша! Кто знает, где она сейчас обретается, сидит небось где-нибудь в холодке, а они дожидайся тут без гроша в кармане, усталые как собаки. Рабочие тоже поворчали — мол, на этой картине никто ни черта не делает, только знай покрикивают на них, всегда они за все в ответе, если это называется порядок, то уж дальше, как говорится, некуда…
Но подвезли обед — кебапы, помидоры, брынзу, горячие лепешки и вдобавок три ящика холодного пива, и все о кассирше забыли.
После обеда съемки продолжались.
Вернувшийся из города директор сказал, что кассирши нет и там, никто ее не видел, в гостинице не показывалась и вообще неизвестно, где она. И где деньги.
— Только этого нам не хватало, — сказал режиссер. — Уж не сбежала ли с деньгами? Много их было?
— Смотря куда сбежала, — со знанием дела заметил директор. — Если в Югославию, то немного — там дикая дороговизна.
Режиссер мрачно взглянул на него.
— Ну да, этого и следовало ожидать. Разве на этой картине может что-нибудь идти нормально? Кто-то обязательно смоется за границу.
Директор пожал плечами.
— Ты спросил, много ли было денег, я тебе ответил.
— Ты что, спятил? — снова взглянул на него режиссер. — Что ей делать в Югославии, здесь где-нибудь кантуется.
— Возможно, — сказал директор. — Но сумма немалая. Мы еще хлебнем с этим.
— Хлебать будешь ты, — сказал режиссер. — Ты ее нанимал, ты и выпутывайся. Ищите ее, находите, вообще выпутывайтесь сами, мое дело снимать. Давайте! За работу! Не могу я тратить свое время на каких-то кассирш!
Директор хотел что-то сказать, но сдержался и опять отправился на розыски.
День уже клонился к вечеру, а о пропавшей не было ни слуху ни духу. Директор побывал всюду, расспрашивал о ней в гостинице, в ресторане — где только мог. Никто ее не видел, никто ничего не знал.
Стали строить догадки. Те, кто был в курсе отношений Марии и Милко, уверяли, что Елена уехала в Софию и в данный момент подает на развод.
— Давно пора, — говорили они, — чистое издевательство с его стороны. Обманывает у всех на глазах и даже скрывать не пытается.
— Это же идиотизм, — возразил директор, — из-за самой обычной измены, каких каждый день тысячи, мчаться в Софию по такой жарище, чтоб подать заявление о разводе.
— Если из-за такого пустяка разводиться, — поддержал его кто-то из ассистентов, — в Болгарии двух супружеских пар не останется. Все поразведутся.
— Не в том дело, — говорили третьи. — Но в чем, пока неизвестно.
— А все потому, что у нас нет публичных домов, — принялся развивать свою излюбленную тему директор. — Они — опора семьи, заслон против всяческих семейных неурядиц, вроде этой. Цивилизованные нации уже несколько веков назад разрешили эту проблему и теперь спокойно смотрят в будущее. Чего мы ждем, не понимаю…
Осветители охотно с ним согласились и заказали еще по бутылке пива.
— Гигиенично, полезно для здоровья, — продолжал директор, — и справедливо в общественном смысле.
— Я вам скажу, что произошло, — заговорщически начал ассистент оператора. — Пришили ее, просто-напросто пришили. Ради денег. Подстерегли где-нибудь, женщина одна, беззащитная, тюкнули чем-то, а денежки прибрали.
— Вот именно, так оно и было, — мигом посерьезнел директор. — Несколько дней выслеживали, изучили маршрут… Есть люди, способные проломить тебе башку и за гораздо меньшую сумму.
— Все равно поймают, по номерам купюр, — вставил один из осветителей. — Номера ведь в банке переписаны. Никуда не денутся.
Директор выскочил из-за столика и поспешил в банк, чтобы проверить, сколько в точности сняла со счета кассирша и переписаны ли номера купюр.
Из банка он вернулся в полной растерянности: в тот день кассирша там вообще не появлялась, денег не получала и, следовательно, все гипотезы, связанные с хищением денег, отпадали сами собой.
И тут сценаристу вспомнился нечаянно подслушанный ночной разговор. Слова, которые были тогда сказаны, всплыли в памяти, и он только сейчас стал проникать в их смысл. Снова встали перед глазами вздрагивающие плечи, обреченная походка, худенькая фигурка, спустя мгновение скрывшаяся в густой тени деревьев. Им овладело мрачное предчувствие, снова заныло сердце.
Он позвал режиссера, и они отправились искать Милко.
