— Я беспокоюсь за себя, — ответил сценарист, — мне неясно, что со мной происходит. Вроде бы я был иным… а теперь…
— Ладно, ладно, теперь вон впал в самокритику. Типичная штука в такой ситуации…
Сценарист ничего не ответил, задумался, поднес стакан к губам, но не отпил, а проговорил:
— Знаешь, то, что мы с тобой сейчас снимаем, — сплошная чушь.
— Та-ак… — протянул режиссер. — Прекрасно. Почему же чушь, осмелюсь спросить?
— Потому что высосано из пальца, — задумчиво ответил сценарист и залпом осушил свой стакан. — С начала и до конца.
— Ну что ж, художественный вымысел…
— Не художественный, — вздохнул сценарист. — Вымысел не бывает художественным, он так и остается вымыслом. Поверь мне.
— Когда принимали сценарий, ты пел другое.
— Чистейшее вранье, — продолжал сценарист. — Целеустремленные герои, перевыполненные планы, несчастная любовь… Сочинение на свободную тему.
— Помилуй! — изумился режиссер. — Ты серьезно?
— Шучу. Вот уже десять лет только и делаю, что шучу. Тем самым манером, который я только что тебе изложил. — Он горько усмехнулся.
— Я вижу, тебя развезло от вина.
— Потому что я говорю вещи, которые тебе не по вкусу. Если б я сказал, что наша картина поднимает важнейшую для народа проблему и раскрывает ее смело, исчерпывающе, без оглядки, ты счел бы меня трезвым, верно?
Режиссер смотрел на него и ничего не понимал.
— Обыкновенное самоедство, — заключил он, помолчав. — Интеллигентское нытье. Момент подходящий.
Сценарист разлил вино по стаканам и поставил пустую бутылку на пол.
— Ладно, невзирая на все трудности, давай еще по одной. — И залпом выпил.
Режиссер хмуро взглянул на него.
— Твой брызжущий через край юмор меня доконает. Не выносишь алкоголя — не пей.
— Что? — изумился сценарист. — А ты зато не выносишь правды. Вон как насупился. Истина, говорят, в вине, так что не бойся, ты еще услышишь от меня много истин.
— Зря ты. Сценарий у тебя нормальный, интересный, есть конфликты. Конечно, всегда можно желать большего, но сам знаешь…
— Знаю, — сказал сценарист. И отвернулся к окну.
Сумрак сгустился, парк погружался в темноту, скоро деревья станут сплошной черной стеной. Обожгла невесть откуда всплывшая горечь, ему казалось, что он упустил что-то, утерял, растратил, не докончил. Мысленно возвращаясь назад, в минувшие годы, он чувствовал неудовлетворенность, тоску. Такое случилось с ним впервые, откуда это взялось и почему именно сейчас, почему вообще? Ведь все идет хорошо…
— Зря ты, — повторил режиссер. — Не первый день в кино, знаешь, иной раз приходится…
— Это мы знаем, — кивнул сценарист.
У него на счету были и хорошие картины, но горечь от этого только нарастала, просачивалась в сердце, и он не знал, как это остановить.
— Темно… — нарушил долгое молчание режиссер. — Включить свет? — И пошел к выключателю.
— Слушай, — сказал сценарист, — зажжем лучше керосиновые, а? — Ему не хотелось, чтобы зажглась большая люстра и залила светом всю комнату, он даже инстинктивно зажмурился от желания продлить покой и расплывчатость сумерек.
Они принялись переливать керосин из одной лампы в другую, вывернули фитили, и комната наполнилась мягким светом керосиновых ламп, по стенам задвигались тени, дрожащие блики скользнули по лицам собеседников.
Лампы возил за собой директор картины, он отыскивал их в окрестных селах вместе со старыми утюгами, фартуками, старинными фотоаппаратами и для верности хранил в номере у режиссера.
— Видишь ли, — начал режиссер, откупоривая очередную бутылку, — жить-то надо.
— Мы и живем. Вопрос в том — как. Во всем остальном возражений не имею.
При свете керосиновых ламп лучше пилось. Удивленные своим открытием, оба выпили еще по стакану.
— Как жить? — вернулся к затронутой теме режиссер. — А как получается.
— Получиться может все что угодно. Жизнь, дескать, одна, да и та короткая…
— Уж больно философский пошел разговор. — Режиссер поднялся. — Явно требуется еще бутылочка. Не то мы еще о смысле жизни начнем рассуждать.
Когда он вернулся из ванной, его ожидал новый сюрприз.
— Послушай, — поднял на него глаза сценарист. — Если мы с тобой порядочные люди, мы обязаны отказаться…
— От чего? От алкоголя?
— От фильма.
— Как это — отказаться? — не понял режиссер.
— А вот так. Отказываемся — и все. Я, во всяком случае, откажусь.
— С ума сошел!
— Тот сумасшедший был единственным человеком, кто отважился протестовать.
— Что-что? — не понял режиссер. — Да ты…
— Иван Вазов, — объяснил сценарист. — Роман «Под игом».
— Так то Вазов! Может, ты себя уже классиком вообразил? Откажется он!
— Я не классик. Но деньги верну.
— Да ты соображаешь, что говоришь! Треть картины отсняли, как это ты откажешься?
— Очень просто. Поеду в Софию и заберу сценарий. Завтра же. Это мое право, разве нет?
— И знаешь, что будет? Тебе измерят температуру и уложат в постель. А мне придется тут заканчивать съемки в одиночку.
— Не будешь ты заканчивать в одиночку, потому что завтра я еду в Софию. А ты честный человек, я тебя знаю.
