Тот сидел в летнем саду ресторана, под высокими тополями, и прихлебывал пиво. Пух от одуванчиков пролетал над столом и падал в стакан. Милко поддевал пушинки пальцем и старался сдуть, но они никак не сдувались, потому что уже успели намокнуть. Сценарист спросил, вернулась ли вчера его жена после их ночного объяснения.
— Я невольно все слышал, — добавил он, — стоя на балконе. Каждое слово…
В глазах у Милко мелькнула тень и осела в глубине зрачков.
— Понятия не имею. До того был вымотан, что сразу уснул, а утром разбудили поздно, около девяти, вот когда я заходил к вам в ресторан. А что?
— К тому времени вся группа уже уехала, — сказал режиссер.
— Может, она ушла, пока я спал, — с трудом выдавил из себя Милко. — Она обычно встает в шесть. Небось где-то тут, просто выламывается.
Сценарист глянул на режиссера и побежал в милицию.
Катер медленно продвигался по реке, то и дело останавливаясь, водолазы ныряли, осматривали дно. Стоя на раскаленной послеполуденным солнцем палубе, сценарист напряженно вглядывался в зеленоватую воду.
Район, прилегающий к гостинице, парк, причалы для частных лодок, участок берега, где велись работы по расширению пристани, были уже обследованы. У скрипучих хлипких мостков над рекой в одном месте оказались сломаны перила, но никто не мог припомнить, были они целы вчера или их сломали еще месяц назад.
Леса по берегам реки начали желтеть, было очень тихо, и тишину нарушали лишь стук мотора да короткие команды водолазам. Солнце уже скатилось к лесу, великолепие закатного света разлилось вокруг, захватив и леса, и простор реки, и маленький катерок, где стоял сценарист, ощущая нелепость этого осеннего ликования.
Ее нашли возле маленького поля подсолнухов. Река выбросила ее на берег там, где кончалась серая галька и начиналась трава. Глаза у нее были широко открыты.
Зажатое между рекой и лесом, одиноким пятном выделялось поле подсолнухов. Над поникшими стеблями еще трепетали лучи заходящего солнца и яростно жужжали дикие пчелы.
Так это и запомнилось сценаристу — крохотное подсолнечное поле, речной простор, трепетный свет, молодая женщина с широко раскрытыми глазами и надо всем этим — яростно жужжащие дикие пчелы. Он знал, что никогда не сможет этого забыть.
Кто-то принес каменного меду, который пчелы прятали в расщелинах скал. Он был темный, ароматный, терпкий, с легким горьковатым привкусом, а сам был похож на камень — его с трудом вырубили из скалы.
— Запах много лет сохраняется, — сказал матрос. — Только не спутайте с пчелиным ядом, пахнут одинаково, но стоит взять в рот, сразу поймете — вкус горький такой и обжигает.
Дикие пчелы кружили над их головами, словно понимали, что ограблены, что накопленное долгими трудами богатство отнято у них одним ударом ножа.
— Ишь, будто догадались, — засмеялся матрос. — Ешьте скорее, а то ужалят.
Сценарист положил в рот ароматный кусок меда — горьковатым привкусом кольнуло нёбо, ощущение терпкости надолго осталось во рту.
Формальности были завершены, все, что полагалось, сделано, подошло время возвращаться в городок.
Дикие пчелы продолжали кружить вокруг них и тогда, когда они поднялись на катер и двинулись назад.
В гостиничном номере было сумрачно, за окном потихоньку вечерело, и силуэты тополей стали исчезать в темноте.
Сценарист молча сидел, вглядываясь в медленно гаснущий свет дня. Что происходит? — думал он. Что с нами делается? Ведь я, словно зритель, стоял на балконе, не шевельнулся… На моих глазах совершалось убийство, а я не вмешался. Не предполагал, что случится такое? Это неважно, это совершенно неважно — важно, что я не вмешался. Почему я не спустился вниз, почему не помог ей? Разве я не понял? Но мне до этого не было никакого дела. Вот именно — не было дела…
— Ты что-то сильно задумался, — сказал режиссер. — Опять о том же?
— О том же, — вздохнул сценарист.
— Во-первых, вообще неизвестно, сама она бросилась или перила сломались, а может, они уже были сломаны, но она не заметила, упала…
— Можешь быть уверен, она бросилась сама.
— Никто не может быть уверен. Ни в чем.
— Может, — упрямо мотнул головой сценарист.
— Чепуха, — спокойно возразил режиссер. — Прости, но ты несешь чепуху. Тебя расстроила эта история, ты был на катере, видел труп, тем же катером возвращался в город… Теперь главное, чтобы ты успокоился.
Сценарист снова покачал головой.
— Как раз наоборот, главное теперь — забеспокоиться.
— Да брось ты! Очень уж вы, писатели, нежный народ, из-за любого пустяка заводитесь… Давай-ка глотнем чего-нибудь, нервишки сразу придут в норму.
— Она утопилась. Я интуитивно это чувствую. Почему я не остановил ее? Почему хотя бы не окликнул с балкона?
— Ну, успокойся, — сказал режиссер.
— Дело не в нервах. Просто я думаю: он не оставил ей иного выхода, понимаешь? Ей надо было либо примириться, закрыть глаза на его вранье — а оно могло продолжаться всю жизнь, значит, всю жизнь терпеть ложь, — либо же…
