— Ты прекрасно знаешь, что в этом месте перила были сломаны, мостки шаткие, практически это просто узкая доска, которая запросто прогибается. Женщина была не в себе и сорвалась в воду. К тому же она не умела плавать.
— Она их сломала, когда бросилась в реку, — сказал сценарист. У него не выходила из головы горестно ссутулившаяся фигурка, исчезавшая во тьме парка. Он был убежден, что видел в глазах женщины слезы, ощутил в ее походке обреченность, хотя тогда и не сознавал этого.
— Факты говорят о другом, — возразил режиссер. — Ты мне докажи фактами.
— Есть вещи, которых и не знаешь, а чувствуешь интуитивно.
— Ясно, — улыбнулся режиссер. — Эти номера с интуицией мне известны. Когда актер не знает, как подступиться к роли, интуиция подсказывает ему, что она плохо написана.
— Интуиция опирается на умение заглянуть человеку в душу, понять его, — сказал сценарист, — и уже давно доказано, что она существует.
— По-моему, ты многое додумываешь в этой истории, излишне драматизируешь ее. Профессиональный навык.
Сценарист покачал головой.
— Беда в том, что я ничего не присочиняю.
Режиссер поднял на него глаза и, с сомнением покачав головой, расстегнул на рубахе последние две пуговицы. Было душно, комната, хотя и более просторная, чем обычные гостиничные номера, за день накалилась так, что стены прямо дышали жаром.
— Допустим, она упала случайно, — продолжал сценарист. — Но может быть, она не захотела выплыть. Может, выплывать не имело смысла. И она сочла, что неожиданно нашелся выход.
Режиссер опять покачал головой, вытер рукой потный лоб и пошел в ванную. Там под струей холодной воды остужались бутылки с белым вином, водяные брызги приятно освежили его. Он подставил под струю сначала голову, потом и плечи и долго стоял, зажмурившись. Потом, захватив бутылку, вернулся в комнату.
— Выпьем по стаканчику. Черт с ним со всем.
Они неторопливо пили, вино было холодное и чуть терпкое, и приятная прохлада постепенно разливалась по телу.
— Такова жизнь. — Режиссер снова наполнил стаканы. — Ничего не поделаешь.
Сценарист молчал, пристально глядя на смутные очертания тополей за окном.
— Да, может, она не захотела выплыть, — задумчиво повторил он. — Знаешь, глаза у нее были открыты, казалось, что она на меня смотрит.
Режиссер разлил оставшееся вино в стаканы, они молча чокнулись. Нежный звон замер в духоте комнаты, вновь наступила тишина.
— Она не примирилась, понимаешь? Не согласилась, не пошла на сделку. Потому что есть вещи, на которые заключать сделки нельзя…
Режиссер озабоченно смотрел на него.
— Как ты думаешь, — прервал сам себя сценарист, — если б не мой сценарий, может, ничего бы не произошло, а? Милко и Мария встретились из-за меня… И она… — никак не выходила у него из головы эта картина: крохотное поле поникших подсолнухов и молодая женщина на прибрежной гальке у самой кромки травы.
— Звучит довольно наивно, — ответил режиссер. — Давай тогда вообще бросим снимать кино, ведь на съемках всегда кто-то с кем-то может встретиться. Ты что, сам не понимаешь?
Сценарист молчал.
— Разве можно брать на себя ответственность за все? — Режиссер поднялся, принес из ванной следующую бутылку; наполненные светлой влагой стаканы ожили и заискрились в сумраке комнаты.
— Даже если все так, как ты говоришь, — продолжал он, — стоит ли топиться по такому поводу? В наше время это зауряднейшая история — кто-то с кем-то путается, так зачем делать из этого трагедию? Как-никак девятнадцатый век уже позади, мы живем в следующем, да и он на исходе. Если все начнут по такой причине топиться, водоемов не хватит.
Сценарист покачал головой.
— Речь о другом. Пусть путаются кто с кем хочет.
— Объясни тогда о чем, — насмешливо проговорил режиссер.
— Как тебе растолковать… Речь идет о вере. Понимаешь? О доверии. О том, что в человеке особенно хрупко, особенно болезненно. Естественно, в человеке чувствительном. О тех мостках, которые соединяют двоих не физиологически, а чисто психологически, духовно, то есть чисто человечески. Понимаешь? Стоит им рухнуть, и нет той дороги, по которой два человека могут прийти друг к другу. И тогда — одиночество.
— Довольно наглядная картинка. — Режиссер одобрительно кивнул.
— Я только хочу убедить тебя, что для многих людей доверие — это единственная точка опоры. Без этого они просто не могут жить. Когда поверишь в кого-то и этот человек для тебя — весь мир, только он один и есть у тебя и никого и ничего больше, и вдруг поймешь, что тебя даже не принимают в расчет, будто тебя и нет вовсе, что ты помеха, — это страшно. Тогда человек и впрямь предпочитает исчезнуть, не быть. Он хочет уйти, понимаешь? Потому что считает, что жизнь кончилась. И кроме того, тот, другой человек вопрос фактически уже решил — тебя для него больше нет.
— Пусть так, — согласился режиссер, — но при чем здесь ты? Ты отвечаешь за себя, разве можно быть в ответе за всех? Откуда ты мог заранее знать, что он тут встретит Марию, поссорится с женой и она побежит к реке?.. Ты обыкновенный человек, а не ясновидец. Невозможно ведь беспокоиться обо всех на свете!
