— Именно об этом и надо говорить, — настаивал Недялков. — И ты, и я, и Матей понимаем, что это никакая не слабость. Но именно поэтому мы и обязаны его предупредить — не то удар будет для него неожиданным. Уж они-то сумеют из мухи сделать слона. И такое тогда начнется!.. Ты слышал, как Линда вопила: «О ужас!» — и кидалась наутек, словно ей померещился призрак. И скоро всем, стоит появиться Матею, будет мерещиться всякая чертовщина. Попробуй потом оправдаться! Коллектив не принимает его, и все тут.
— Какой коллектив? Ты и я — вот коллектив.
— А они будут утверждать обратное, — произнес усталым голосом Недялков. — В нашей паршивой поликлинике коллектив составляют люди деятельные.
— Но ведь правы мы.
— Ты знаешь Колева. Он будет говорить и говорить, до тех пор пока тебе не станет дурно и ты не сдашься. Какой прок в том, что ты прав, если поднимаешь лапки кверху?
Я вижу Колева. Он улыбается мне. В ответ я накидываюсь на него. В конце концов изрекаю: «Чего тебе надо от меня, ты мне надоел…» Он идет рядом со мной. Я сдался уже наполовину или на четверть и готов выбросить белый флаг. Чем выше я его поднимаю, тем большую победу одерживает Колев. Неужто это я, который ежедневно мысленно награждает Колева порцией злых эпитетов?
— Не унывай! — подбадривает меня Недялков.
Я знаю Недялкова почти десять лет. Редко и очень неохотно рассказывает он о своем прошлом. Он ничего мне не поведал о себе даже во время нашего «путешествия» в его родную деревню, куда приехали Горенский и все руководство округа; я не знал, что Недялков был до Девятого сентября одним из трех руководителей этой революционной области. В тот вечер меня больше занимало удивление на лицах приехавших с Горенским людей, чем мое собственное удивление… «Не унывай!» — подбодрил меня сейчас Недялков, но мне хотелось сказать ему в ответ: раньше, в пору твоей юности, люди переносили куда более страшные испытания, шли на смерть, а чем занимаемся мы — решили учинить расправу над Линдой, которая открывает пухлый рот и восклицает: «О ужас!»
— Справимся как-нибудь… — добавил Недялков и замолк, словно в ожидании ответа. — Справимся… победим… ты должен пообещать мне… — Недялков наклонился ко мне. — Никакой групповщины. Запомни это. Противопоставить их группе нашу? Никогда. Мы не имеем права оскорблять правду.
— Запомни и ты: вы с Матеем — два сапога пара. И как это я набрел именно на вас? — И я со смехом схватился руками за голову, точь-в-точь как Недялков. — Матей заявил мне: единственное сражение, которое заслуживает усилий, — это то, которое проигрывают. А ты утверждаешь, что, объединившись и противопоставив себя шайке негодяев, мы тем самым оскорбим правду.
Лицо Недялкова просветлело. Передо мной был тот же и одновременно совсем другой человек. И я еще раз подумал, что стоит жить ради таких мгновений.
— Мне очень приятно, что мы с Матеем в чем-то похожи, — произнес он и прислонился к сейфу. Сейчас он был сама надежность.
— Откройте пошире рот и скажите: «А-а-а!» Не бойтесь, вас не вырвет, и не поднимайте язык, я ничего не вижу. Вот так! Достаточно.
Пациент закрывает рот.
— Аспирин. Поверьте, великолепное лекарство. Конечно, если вам угодно травить свой организм, я выпишу антибиотики. И ромашка. Да, именно ромашка.
За шестнадцать лет врачебной практики я научился не только вести разговор, но и острить во время осмотра и даже как бы со стороны следить за ходом собственных мыслей.
Я понимал, что имел в виду Недялков. Матей и он в чем-то похожи. Это льстит ему. И если я буду походить на них — ему это тоже будет приятно. Ну а если и другие станут такими же — совсем хорошо. Иными словами, важнее быть человеком, а не стараться быть таковым, чтобы сражаться с другими, и после сражения надо уметь оставаться самим собой.
Все это прекрасно, но у меня другая точка зрения. Находясь в Риме, веди себя как римлянин. Что плохого сделал Матей? Да ничего. Или почти ничего. Во-первых, он согласился стать главным врачом. Это уже проступок, таящий в себе угрозу. Во-вторых, проявил власть — ущемил интересы Ивановой. Не уволил ее, а перевел на более легкую работу, с небольшой надбавкой в окладе, но при этом лишил ее возможности злоупотреблять положением, которое она занимала. Таковы его два основных прегрешения. Других грехов, как ни старался, я не мог за ним найти. Но и этих двух было вполне достаточно, чтобы вызвать девятый вал, способный все разрушить, смести на своем пути. Я прибегал к помощи римского правила, поскольку мне не хватало духу быть до конца справедливым: он слишком мало сделал, чтобы стать объектом гонения. Мягко выражаясь, я был наивен. Те, другие, более тонко все почувствовали и оказались правы.
Затем произошло еще одно событие. Главврач отказался подписать больничный лист Станке. Сначала я не поверил этому. Проверил. Действительно, правда. Матей не подписал больничный. И если кто доселе не слышал хоровое пение, хоровую декламацию, хоровое молчание — мог насладиться теперь. И фразы: «О ужас!» — уже явно было недостаточно.
