В каждом лечебном заведении есть так называемые «старые клиенты»; такое прозвище не лишено добросердечия, оно выражает сочувствие хроническим больным, которых часто можно увидеть на скамейках в коридорах поликлиники. Мы все хорошо знали Станку. Работницу с соседней текстильной фабрики, страдающую сердечно-сосудистой недостаточностью второй степени. Стоило ей подняться по лестнице, она уже задыхалась, лицо синело, ей не хватало воздуха, а на щиколотках образовывались отеки.
В то время когда разворачивались события, между врачами полным ходом шло соревнование. Одним из показателей социалистического соревнования была заболеваемость. На фабрике на сто человек приходится пять отсутствующих по болезни, зато на другой — двенадцать. Конечно, нельзя сравнивать литейный цех, где трудятся крепкие мужчины, которые практически не болеют, с текстильной фабрикой, где, как правило, работают женщины, подверженные болезням. Но даже если сравнивать две текстильные фабрики — различия все же существуют. В чем? Возрастной состав, гигиена труда и не на последнем месте — уровень медицинского обслуживания. Положим, на моем участке больше больных, чем у моего коллеги, значит, я хуже его в два раза как специалист. Вот почему наш главврач не дал бюллетень Станке. Чтобы снизить процент заболеваемости. С чем можно его и поздравить. Разве это врач? Причем главный! Разве таким образом нужно снижать заболеваемость? За счет больной, которая не может даже по лестнице подняться!
Дальше. Больничные листы подписывает комиссия из трех человек. Чтобы не было волокиты, эти трое подписывают их по отдельности. Сначала лечащий врач — он же и определяет срок нетрудоспособности, — после чего передает на подпись другому врачу, и наконец больничный попадает в руки главврача, который входит в эту комиссию. Подобная практика говорит о доверии к лечащему врачу, увеличивает его ответственность и одновременно свидетельствует об уважении к пациенту. Тем более к такому, как Станка, болезнь которой ни у кого не вызывает сомнения. Каждый из нас знает, что ее трудоспособность ограниченна и она может выполнять лишь работу, не связанную с физическими нагрузками. Случай очевидный. Диагноз можно поставить на расстоянии пяти метров. Рентген показывает увеличенное, похожее на мешок сердце. Больничный лист ей выдают не в первый раз, на протяжении многих лет и месяцев. И ни у кого из врачей никогда не возникало сомнений. Вдруг главврач — главврач нашей поликлиники! — возвращает ей неподписанный бюллетень. Ставит под сомнение компетентность лечащего врача, репутацию заведующего терапевтическим отделением доктора Колева, бросает тень на тихоню Велеву, поставившую вторую подпись. Полное недоверие к коллегам, с которыми работает. Именно это он хотел показать.
— Я знал, что ты придешь, — произнес Матей и облокотился на письменный стол.
Он улыбался, пребывал в отличном настроении. И казался, как мы отметили с Недялковым, лучезарным. Еще не набрал лишнего веса и выглядел достаточно хорошо.
— Послушай, Матей… я твой друг.
Он улыбался.
— Я знаю. Ты ждешь, я скажу то же самое… но тогда не имеет смысла продолжать разговор. Надо действовать — или рассуждать. Одно с другим несовместимо. Или мы настоящие друзья, или лишь утверждаем это.
Я замолчал и откинулся в кресле, стоявшем перед столом.
— Я хочу сказать, ты необдуманно вступаешь в поединок с Колевым.
Улыбка улетучилась.
— Если ты собираешься обсуждать со мной этот вопрос, не употребляй, пожалуйста, слово «поединок». Я не намерен вести ни сражения, ни войны.
— Если так, то зачем щелкать по носу Колева и не подписывать бюллетень?
К Матею снова вернулось хорошее расположение духа.
— Будь спокоен. Тут все в порядке. Причин для волнений нет: твой друг Матей Василев не оплошал.
— Все в порядке? Да ты что!
Матей пристально посмотрел на меня.
— Знаешь, мое мнение о тебе как о специалисте начинает меняться.
— Так ты… и за меня решил взяться? — изумленно воскликнул я.
— Будь спокоен! — улыбнулся Матей. Нельзя не согласиться, что улыбка ему шла, но он так редко к ней прибегал… сейчас же она была совсем не к месту. — Я знаю свое дело.
— Да пойми ты, есть рентгеновский снимок! — прервал я его. — Сердечная декомпенсация второй степени!
— Ну хорошо. — Он откинулся на спинку кресла, расправил плечи. — А теперь скажи, когда наконец мы с тобой увидимся, чтобы куда-нибудь сходить. Посидим, выпьем. Само собой не получается, как видишь. — И он показал рукой на белый халат, под которым намечалось брюшко любителя пива.
