Лицо у Недялкова просветлело, когда я пересказал ему разговор с Матеем и его ответ. В сущности, ради таких вот мгновений и стоит жить. Передо мной тот же человек: бесконечно усталый, с опустошенным взглядом; и вдруг на какую-то долю секунды он преображается. Все тот же — и как будто другой. Стоит жить и ради людей, не только тобою любимых, но и тех, кто тебе интересен; и я многое бы отдал, чтобы увидеть, что с ними станется через десять — пятнадцать лет. Но есть и такие люди, из-за которых просто жить не хочется. К их числу я отношу Колева. Никогда и ничем не удивит он меня. От него веет смертельной скукой. Беспросветной, как полярная ночь. Как-то я сформулировал для себя: он подлец. Но то, что он негодяй, знают и другие; все, кто знаком с ним, скажут в один голос: да, им известно, кто он есть на самом деле. И сказано это будет безобидно, как будто извинительно. Мол, что делать, он таков. Люди забывают, что Колев опасен. В нем бездна энергии. Умение мобилизовать свои силы. Дойти до победного конца. Да, подлец, но… шагает рядом с тобой. И говорит. Говорит без умолку, разглагольствует до первого перекрестка, потом до второго, третьего, до своего дома, до вашего, возле твоей кровати, в ванной, через дверь. Вещает, ораторствует. Говорит не о чем-то важном и не о себе, а о каком-то звене в цепи; потом с еще большей активностью кует языком следующее звено. Теперь их уже два. И так, пока не получится замкнутая цепь. Именно это потрясает и пугает меня в нем. Люди же, которых я считаю добрыми и честными, вообще предпочитают не говорить о Колеве, они лишь улыбаются с сожалением или бросают: «Оставьте его!» И все оставляют его в покое. В этом его хитрость и его сила. Да и к чему шум поднимать, если Колева нельзя обвинить ни в одном серьезном проступке. Заурядный подлец, которому никогда не стать большим негодяем. А коли он заурядный, не стоит обращать на него внимания и воспринимать всерьез. Колеву это только и нужно. Он благодарен: перед ним открываются необъятные просторы деятельности.
После того как я выплеснул на голову Колева очередную порцию обвинений, можно спокойно продолжить беседу. Да, но я забыл упомянуть о его щечках — пухлых, мягких, подкупающих своей сладостью. И о его взгляде. Во время заседания я наблюдал, как он смотрит на Тотева. Взгляд, полный любви, восхищения и восторга. Взгляд, вдохновляющий Тотева: даже косноязычный стал бы оратором. Колев буквально пожирает докладчика глазами. Тотев — это вершина, предел мечтаний, желаний, успеха. Так почему бы и не подождать, сидя в машине у его подъезда час-другой, собственную супругу, пока она не появится, утомленная, но помолодевшая, подождать, чтобы отвезти домой.
— Давай-ка порассуждаем, — предложил Недялков и запер стоящий у него за спиной огромный сейф, который был нам ни к чему, как и мы, вероятно, — белым халатам. Сейф был высотой с первый этаж нашей поликлиники, выкрашен зеленой масляной краской и увенчан блестящим замком. Его откуда-то привезли и тут же забыли о нем. Интересно, как прозвучит эта фраза применительно к нам: их взяли откуда-то и забыли.
— Мы должны поговорить с Матеем — ты или я, можно и вдвоем. Мы обязаны предупредить человека о том, что его ждет. Я в курсе дела. Ты рассказал мне об этом. Знает и он. Но мне кажется, он знает в самых общих чертах. Воспринимает лишь как угрозу. — Недялков показался мне необычайно деятельным. — Прежде всего возглас Линды «о ужас!» станет не только приветствием. Они постараются внушить Матею, что интонации его голоса всем известны. Более того, различают даже тембр его голоса. Он человек прямой, нетерпеливый, и тон его резок. Именно этим они и воспользуются, примутся раздувать, внушать, втолковывать. Вот почему, в какой бы кабинет он ни вошел, он должен широко улыбаться. Пусть от него исходят лучи радости и спокойствия.
Я собирался возразить Недялкову, но он напористо продолжал:
— Он весь в напряжении и знает это, но его стремление спрятать свои чувства лишь усугубляет внутреннюю напряженность. Немногие способны заметить, как много энергии и сил тратит он на то, чтобы казаться спокойным и ровным. Да, его усилия заметны немногим, тем, кто способен их разглядеть и у кого есть на это время. Прочие же истолкуют желание Матея скрыть свое состояние как признак подавленности.
— Не бывать этому! — прервал я его. — Матей вправе задать вопрос: какой смысл лебезить и притворяться перед ними? И что я ему отвечу?
— Скажешь, именно в этом его уязвимость, за это его и будут бить.
— Но версию о нюансах напряженности и нервозности Матей может отбросить, не посчитать своим слабым местом. Разве по нюансам настроения судят обо мне, а не по работе? — спросит Матей. Не думай, что он так прост!
