Время уходить полностью

Верджил крутит зуб между пальцами, и я вспоминаю, что в маминых дневниках – тех, которые отобрала у меня бабушка, – описывалось, как слоны катают под ступнями маленькие кусочки слоновой кости, если находят их.

– Для слоновьего он что-то слишком уж маленький, – замечает сыщик.

– Ну, вообще-то, там водятся и другие животные: куницы, еноты, олени.

– А я думаю, что нужно отнести нашу находку в полицию, – заявляет Серенити.

Я не могу смотреть ей в глаза. Ясновидящая объяснила, что пошла на маленькую уловку и моя мать вовсе не появлялась на поляне. Сама она ее по крайней мере не видела. Но почему-то мне от этого стало только хуже.

– Обязательно отнесем, – соглашается Верджил, – но попозже.

Дверь открывается, и в помещение врывается струя охлажденного кондиционерами воздуха. Входит Талула, вид у нее недовольный.

– Виктор, это уже не смешно. Я работаю не на тебя одного. Стоит только раз сделать человеку одолжение…

Он протягивает ей зуб:

– Пожалуйста, Лулу, помоги нам, и – клянусь Богом! – больше я тебя никогда ни о чем не попрошу. Мы, вероятно, нашли фрагмент останков Элис Меткалф. Забудь о крови на рубашке. Если можно извлечь ДНК из этого…

– Никакой анализ не нужен, – возражает Талула. – Я тебе и так скажу, что этот зуб точно не имеет отношения к Элис Меткалф.

– Говорила же, что он от какого-то зверя, – бурчу я.

– Нет, он человеческий. Если помнишь, Виктор, я шесть лет проработала в стоматологической клинике и уж в зубах разбираюсь: хоть посреди ночи меня разбуди – ничего не перепутаю. Это второй моляр, абсолютно точно. Только молочный.

– Как это?

Талула возвращает зуб Верджилу:

– Он принадлежал ребенку, не старше пяти лет.

Внезапно во рту у меня возникает такая дикая боль, какой я еще никогда не испытывала. Там словно бы плещется раскаленная лава. В глазах вспыхивают искры. Дергается оголенный нерв.

Вот как все это произошло.

Когда я проснулась, мамы не было. Я всегда знала, что когда-нибудь это случится.

Вот почему я не люблю закрывать глаза – стоит мне сделать это, и люди исчезают. И неизвестно, вернутся они потом или нет.

Мамы нигде не видно. И папы тоже. Я начинаю плакать, а потом какая-то женщина берет меня на руки. «Не плачь, – шепчет она. – Посмотри, у меня есть мороженое».

Она показывает его мне: шоколадное, на палочке; такое большое быстро не съесть, мороженое тает, руки становятся липкими и такого цвета, как у Гидеона. Мне это нравится, потому что теперь мы с ним похожи. Женщина надевает на меня кофту и кроссовки. Она говорит, что мы отправляемся в путешествие.

Мир снаружи кажется огромным, как в момент, когда я закрываю глаза перед сном, боясь, что в этой темноте, за сомкнутыми веками, меня уже никто не найдет. Обычно тут я начинаю плакать, и всегда приходит мама. Она ложится рядом со мной на диван и лежит, пока я не перестаю думать о том, что ночь проглотила нас, и засыпаю, а когда просыпаюсь, уже вновь возвращается солнце и можно ни о чем не беспокоиться.

Но сегодня вечером мама не придет. Я знаю, куда мы направляемся. Это место, где я иногда бегаю в траве и откуда мы с мамой наблюдаем за слонами. Но мне туда больше нельзя. Папе это не нравится, и он громко кричит на маму, ругает ее. В горле у меня набухает комок, и я чувствую, что плач сейчас вырвется наружу, однако женщина сажает меня на траву и произносит: «Ну, Дженна, сейчас мы с тобой поиграем. Ты же любишь играть?»

Еще бы. Конечно люблю.