Кажется, я ненадолго засыпаю. Мне снится голос матери. Вижу только склонившиеся друг к другу деревья: они, похоже, секретничают; и вдруг сквозь заросли проламывается Маура.
А потом я оказываюсь в каком-то другом месте, снаружи, и наблюдаю за всем со стороны: словно бы мама включила видеозапись, как я была маленькой, и я сижу перед телевизором и вижу саму себя на экране. Меня куда-то несут, покачивая, мы идем долго-долго. Маура кладет меня на землю и осторожно гладит задней ногой. А я думаю, как хорошо мы с ней играем, хотя слониха и такая огромная. Она нежно трогает меня хоботом – именно так мама учила меня весной брать в руки выпавшего из гнезда птенчика; ее прикосновение подобно дуновению ветерка.
Все такое мягкое: ее затаенное дыхание на моей щеке, беличья кисточка ветвей, которыми она меня прикрывает, как одеялом, чтобы я не замерзла.
Только что Серенити стояла передо мной, и вот ее уже нет.
– Дженна? – слышу ее оклик, а потом она становится черно-белой; вокруг нее возникают помехи, как в телевизоре; изображение гадалки расплывается.
Я больше не в лаборатории. Я… нигде.
«Иногда связь бывает просто идеальной, а иногда это все равно как говорить по мобильному в горах, когда слышишь только каждое третье слово», – вспоминаю я объяснения Серенити.
Я пытаюсь прислушаться, но улавливаю только какие-то невразумительные обрывки, после чего связь вообще прекращается.
Ее тела так и не нашли.
Я видела его собственными глазами, и тем не менее к моменту приезда полиции Дженны нигде не было. Я прочитала об этом в газетах. Я не могла сказать им, что видела свою дочь лежащей на земле в вольере. Я вообще не могла обратиться в полицию, потому что тогда они арестовали бы меня.
Поэтому я следила за всеми новостями из Буна, находясь в восьми тысячах миль от него. Я перестала вести дневник, потому что каждый новый день был очередным днем без моей девочки. Я боялась, что к моменту, когда заполню последнюю страницу, пропасть между мною прежней и той, кем я стала, расширится настолько, что я просто не увижу противоположную сторону. Некоторое время я посещала психотерапевта, врала ему про причины трагедии (ДТП) и пользовалась вымышленным именем Анна (это палиндром – слово, которое читается одинаково слева направо и справа налево). Я спрашивала врача, нормально ли после потери ребенка продолжать слышать по ночам его плач и просыпаться от этого звука. Я спрашивала, нормально ли вставать и несколько прекрасных мгновений верить, что дочка спит за стеной. Он отвечал: «Да, для вас это нормально», – и я перестала к нему ходить. Лучше бы он сказал: «Ничто и никогда больше не будет для вас нормальным».
В 1999 году, в тот день, когда я узнала, что рак вытягивает жизнь из моей матери, я, ничего не видя вокруг, ехала через буш, пытаясь убежать от этой новости. К своему ужасу, я нашла пять трупов слонов с отрезанными хоботами и одного перепуганного слоненка-девочку.
Хобот у нее безвольно болтался, полупрозрачные уши обвисли. Ей было не больше трех недель от роду. Но я не знала, как ухаживать за такими маленькими слонятами, и история этой крошки не имела счастливого завершения.
