Евпраксия стояла на самом краю проема и смотрела вниз, на бушующее людское море. Ее волосы цвета воронова крыла трепал ветер, развевая их плотными черными волнами, должно, не менее, чем на пол сажени. Этот же ветер прижал, облепил сарафан вокруг тела, бесстыдно обрисовывая стройную фигурку. Тонко вылепленное лицо было смертельно бледно, в огромных черных глазах застыл ужас. Изящные пальчики судорожно сжимали вопящего младенца Ивана. Крик его был слышен даже сквозь шум боя. На этот чуждый здесь звук стали оборачиваться. Сначала татары из задних рядов, пока еще не принимавшие участие непосредственно в рубке. Глядя на них, перестали напирать на рязанцев и передние, а, погодя, даже подались назад, образовав промежуток между собой и рязанцами. Те тоже прекратили бой, воззрившись на колокольню. На площади воцарилась тишина, если не считать шума сражения, доносящегося из-за частокола двора. Теперь уже все смотрели на фигурку, застывшую в проеме звонницы.
Простояла она там совсем недолго. Видно, добрались, все же, и здесь до княжны преследователи. Евпраксия несколько раз порывисто обернулась, отчаянно вглядываясь внутрь звонницы, переложила младенца в левую руку, перекрестилась трижды, как-то коротко вскрикнула и шагнула в пустоту. Падала она, молча и невыносимо для Ратьши долго. Потом мостовая двора едва заметно вздрогнула от удара тела.
Ратислав глухо вскрикнул, а потом, растолкав конем меченош, направил Буяна прямо на застывших татар, туда, где встретилось с булыжниками мостовой тело его любимой. И татары расступились. Все так же молча. Видно и их проняло то, что случилось сейчас на площади княжьего двора. Ратислав проехал сквозь живой коридор, подъехал к телу Евпраксии. Она лежала лицом вниз. Из под головы растекалась дымящаяся на морозе ярко алая кровь. Княжна и в смерти не выпустила из рук младенца. Теперь он молчал. Ратислав ощупал дитё. Ребенок был мертв. Ратьша расстегнул фибулу, сдернул с плеч плащ, аккуратно, стараясь не смотреть на изуродованное, некогда прекрасное лицо, переложил княжну и младенца на него, завернул, поднял на руки. Так, пешим пошел снова по коридору, образованному татарскими воинами. Буян шел за ним следом. Дойдя до Годени, Ратислав передал ему свою драгоценную ношу, запрыгнул в седло, осторожно принял тело обратно, развернул жеребца и направил его к выезду из великокняжеского двора. Все рязанцы, не торопясь, последовали за ним. И им никто не помешал.
А на Спасской площади дела, пусть ненадолго, сложились в пользу русских. Кир Пронский и Олег Муромский, которые по приказу Великого князя приняли по свою защиту Средний город и Кром, вывели свои невеликие силы за стены Среднего города и ударили в сторону Спасской площади, памятуя, что там, в соборе молятся жены и дочери вятших людей рязанских. Силы их невеликие, но свежие и истомившиеся от жажды вступить в бой с ненавистными находниками ударили неистово. Так, что татары не выдержали и побежали, очистив, пусть и ненадолго, площадь. Но еще до того они успели ворваться в Спасский собор и накинулись на скопившихся там женщин, вожделея утолить мужской голод, накопившийся за время похода. А, когда поняли, что дела на площади плохи, попытались затвориться в храме. Это им не удалось. Великий князь с подмогой ворвался в притвор, но тут татары уперлись и какое-то время держали проход в среднюю часть храма. А за то время, пока одни держались, другие резали русских женщин, как овец, перехватывая ножами горло. Зарезали и епископа Фотия с ближними людьми и причетниками.
Когда Юрий Ингоревич сотоварищи забрызганные своей и чужой кровью, прорвались к аналою, все было кончено: тела Рязанок устилали пол храма сплошь, а где-то и в два слоя, еще дергающиеся и хрипящие в последних муках. Их убийцы, не более двух десятков, сгрудились у стены слева, закрывшиеся щитами, выставив сабли, пьяные от пролитой крови. В исступлении их порубили в куски.
Как раз в это время Ратислав со своими людьми и страшной ношей на руках выехал с великокняжеского двора. Увидев, как из Спасского собора выносят безжизненные женские тела, он подъехал поближе, с трудом узнал почерневшего от горя Юрия Ингоревича, стоявшего на коленях у тела своей жены и дочерей. Тут же стояли княжич Андрей с обоими своими меченошами и Гунчаком. Все были без шлемов. По щекам княжича неудержимо текли слезы. Губы дрожали. Плакал и меченоша, имени которого Ратьша так и не спросил. Присные князя, кто искал тела своих женщин внутри храма, кто-то уже нашел и пристраивал их на коней, справедливо полагая, что площадь освободили ненадолго, и скоро надо ждать нового натиска татар. Один из великокняжеских ближников сказал что-то Юрию Ингоревичу. Тот кивнул. Четверо гридней подняли на руки тела Великой княгини и княжен, начали укладывать их на лошадей.
