Хотя труд чиновника воспринимался и позиционировался самими служителями короны Франции как тяжелая ноша, однако надо не забывать о той трансформации, которую претерпело само восприятие «труда» под воздействием Церкви и в процессе социально-экономического развития средневекового общества[553]. Условно этот путь можно описать так: от признака рабства к «службе королю и общему благу».
Яркий пример формирующегося гуманистического идеала «созерцательной жизни» и прославления «интеллектуального труда» в его противопоставлении суете мирской и прагматичной деятельности можно обнаружить в переписке упоминавшегося уже не раз секретаря Парижского парламента Никола де Бая с Никола де Кламанжем – гуманистом, университетским интеллектуалом и секретарем при папской курии в Авиньоне. Они были очень дружны и вели активную переписку, в которой Кламанж призывал друга «освободиться от ига» (de votre premier joug) королевской службы и посвятить себя служению Церкви, каковую он, видимо, посчитал более легким делом. А когда до Кламанжа дошли слухи о болезни и даже возможной смерти любимого друга, он впоследствии признался тому, что в тот момент подумал: «мой друг не пожелал покинуть труд, и этот труд заставил его покинуть жизнь»[554]. Но в нашем распоряжении есть и противоположный пример – осознанного выбора высокой королевской службы вместо спокойной и созерцательной жизни. Когда в 1413 г. был избран новый канцлер, Анри де Марль, он в своей благодарственной речи, после ритуальных самоуничижений (как он считает себя не достойным такой чести), заметил, что сознательно отказывается от «созерцательной жизни и принимает на себя труд на общее благо»[555]. Высокий авторитет королевской службы основывался в идейном плане на ее позиционировании как служения на общее благо страны, что ярко отражалось на самоидентификации чиновников короны Франции уже на этом первом этапе построения монархического государства.
Подводя некоторые итоги, можно констатировать, что время чиновников в Париже было расписано по «королевским часам» – буквально и символически. Оно было трудным, зато насыщенным, ярким и разнообразным, а сами чиновники привнесли в городскую жизнь новый стиль работы и досуга.
С.К. Цатурова
<p>4.2. Время купца или время дворянина? Время и его «хозяин» в русском провинциальном городе второй половины XVIII века</p>«Вообще, хотя все три года сряду, то есть 784, 785 и 786[556] в торгу моем были очень счастливы, но существенной прибыли в капитале моем не сделалось. Сие по изпытанию совести моей отнести должен ни к чему более, как худому своему расположению, ибо как не мыслил о сбережении денег и не удерживался от ненужных издержек, считая как будто «во обилии моем» по псаломнику «не подвижуся вовек», то потому издерживал деньги, не отказывая своим желаниям ни в чем, а и в порядке торгу мало прилежал и везде оной шел чрез прикащиков на удачу и может быть и с неверностию и не точию ленился, но занявшись постройкою сверх состояния своего дому и другими не нужными, а точию увеселяющими делами и знакомствами, о можно сказать, что и не мог съездить в Петербург, чем попустил Тютькину разстроить правление дел моих, и даже и при помоле крупчатки на мельницах редко, и то на короткое время, бывал и помол происходил при худом смотрении не так как надлежало, а от того и мука против прочих теряла немало и, одним словом, сими благополучными годами не воспользовался по своему нерадению, а после уже не имел случая к тому»[557].
