Данное обстоятельство позволяет посмотреть на нормирование срока действия долгового контракта с иного ракурса и уточнить замечания, сделанные ранее в связи с анализом постановления кортесов 1462 г. Шесть лет действия долгового контракта отводились не только на срок кредитования и срок исковой давности, ими же, вероятно, должен был нормироваться и максимально возможный срок подачи иска дебитором против кредитора. Т. е. по прошествии шести лет с момента составления долгового контракта дебитор – в случае, если обязательство было им исполнено, – уже не мог инициировать судебное разбирательство по обвинению кредитора в нарушении законодательства. Удивительно, но до 1476 г. нормирование данного права дебитора в кастильских правовых текстах отчетливым образом не было сформулировано ни разу – акцент всякий раз, в том числе в постановлении кортесов 1462 г., делался на определении сроков, касавшихся реализации прав и обязанностей кредитора.
Похожая на авильскую ситуация была зафиксирована в другой королевской грамоте, датированной 1484 г. В этот раз возможностью проверки старых долговых контрактов, заключенных еще до издания постановления кортесов 1476 г., на предмет наличия в них ростовщичества решили воспользоваться христиане города Витория. Здесь обошлось без откровенных нарушений процессуального порядка со стороны местных официалов – иудеи вовремя «забили в колокола» и попросили королей предусмотреть в данной ситуации «справедливое решение», заявив, что, если бы христиане Витории в данном своем начинании преуспели, они, иудеи, понесли бы большой ущерб[701].
В итоге короли постановили, чтобы судебные официалы и коррехидоры Витории и других земель королевства разобрались в ситуации и обеспечили правосудие таким образом, чтобы иудеи не понесли ущерб и не стали бы вновь обращаться в королевский суд со своими жалобами[702]. В данном случае установка на неприменение нормы постановления кортесов в Мадригале 1476 г. отчетливым образом сформулирована не была. Однако в пользу того, что в казусе Витории королевская воля была аналогичной казусу Авилы, до известной степени говорит фраза
Материал изученных королевских грамот позволяет, помимо всего прочего, зафиксировать то, как мыслилось время христианами и иудеями Авилы и Витории и королями.
Иудеи, чей образ мышления более отчетливо представлен в королевских грамотах, касавшихся авильского дела и ситуации вокруг долгов, сложившейся в Витории, воспринимали время как фактор ограничения их в правах кредитора. Если ранее – из-за ограничений, задававших срок исковой давности, из-за предоставления дебиторам-христианам кредитных каникул, – можно говорить об переживании иудеями недостатка времени для реализации своих прав, то после 1476 г., в ситуации долговых споров в Авиле и Витории, иудеи осознавали уязвимость своего положения в отсутствии каких-либо временных ограничений для реализации христианами права инициирования против них судебного разбирательства по обвинению в ростовщичестве. При этом ни авильские иудеи, ни иудеи города Витория открыто не оспорили подобное управление временем. В случае с грамотой 1484 г. они попросили о справедливом решении вопроса, не уточнив, в чем именно, по их соображениям, оно должно было состоять; в том же, что касалось авильского дела, просьба иудеев состояла лишь в том, чтобы были аннулированы решения, вынесенные местными должностными лицами в нарушение процессуального порядка, а необходимые для защиты их интересов в суде данные по прошлым кредитным операциям были предоставлены в их распоряжение.
Христиане, напротив, мыслили время своим союзником. В Авиле они при поддержке местных должностных лиц осознанно создали все условия для того, чтобы время работало им на пользу, причем не только в плане возможности пересмотра старых контрактов на предмет наличия в них ростовщичества, но и в рамках судебных процедур, а именно, своевременной явки в суд. В свою очередь, дебиторы Витории, – правда, со слов иудеев, – придерживались похожего мнения относительно перспективы вмешательства в прошлое.