Второй непрошеный свидетель чужой страсти предпочел держать свое мнение при себе. Гиллем де Бланшфор знал, что хозяева Ренна давно мечтают окончательно объединить два родственных семейства — свое и Бланшфоров из Фортэна. Во исполнение этого замысла сестрица Идуанна вышла замуж за Рамона Транкавеля, ему самому прочили младшую представительницу Бешеного семейства. Гиллема никогда не интересовали женщины, но в одном он был точно уверен: лучше взять в жены пантеру из Берберии, нежели Бланку де Транкавель. Он не раз твердил Рамону: за девчонкой нужен глаз да глаз. И что же, к нему прислушались? Нет! Вот и пожинайте плоды своей непредусмотрительности! Бланка спит в одной постели с безродным проходимцем — весьма симпатичным, надо признать, — и ее уж точно теперь не назовешь невинной девицей.
— На кой она нам сдалась — мертвая? — риторически вопросил восседавший за колченогим столом субъект — приземистый толстяк с упитанной физиономией, украшенной рыжеватой острой бородой и выражением жизнерадостного нахальства. — Возись потом, воскрешай, и неизвестно, получится ли еще. Что касается мальчишки… — он пощелкал пальцами и не договорил.
Судя по скромному, но добротному одеянию, говорливый толстячок относился к торговому сословию, занимая там не последнее место — владелец какой-нибудь мастерской, а то и цеховой старшина. Отзывался рыжебородый на диковинно звучащее имечко «мэтр Бегемот», а сюда, в уединенный охотничий домик, затаившийся среди холмов, прибыл на породистом испанском муле, обвешанном побрякушками и колокольчиками. Сейчас мул скучал над кормушкой под навесом у коновязи, а Гиллем старался не задумываться над двумя вопросами. Во-первых, откуда мэтру известно их местонахождение? Второе: как он сумел так быстро сюда добраться, если, по собственному утверждению, на днях гостил в Нормандии?
Появления господина Бегемота всегда сопровождались странностями. А как же иначе, если почтенный щекастый торговец — доверенное лицо небезызвестного мессира де Гонтара? Мэтр доставлял в Ренн книги и редкостные вещицы, дополнявшие собрание Рамона, вел с наследником фамилии долгие философические беседы и пару раз даже оказывал помощь в проведении очередного ритуала в Санктуарии. Гиллему он не нравился — несмотря на бьющее через край показное добродушие и готовность оказать любую услугу. Из-под ухмыляющейся от уха до уха довольной физиономии мэтра, как из-под аляповатой карнавальной личины, скалилось иное создание — опасное и коварное.
Но сегодня визит мэтра Бегемота придал тухлому жизненному положению некоторую надежду.
Они торчали в этой хижине вторые сутки — после того как сломя голову умчались из Ренн-ле-Шато. К нынешнему вечеру группа беглецов, первоначально составлявшая около двух десятков человек, истаяла до полудюжины. Крысы бежали с корабля — то и дело кто-то выскальзывал по неотложному делу за дверь и более не возвращался, а вскоре доносился удаляющийся перестук копыт. Гиллем и сам ударился бы в бега, только куда? Домой? Не очень-то ему там обрадуются — после стольких с трудом замятых скандалов, коим он послужил причиной. В Тулузу? А что там делать, без гроша в кармане? Все из-за Идуанны! Если бы у нее хватило ума вовремя остановиться, перестать зудеть Рамону в уши о том, каких высот он вскоре достигнет, перестать подталкивать к краю пропасти… Что с нее возьмешь — женщина, суетная и бестолковая.
Гиллем со злорадством представлял, каково теперь сестрице — одной, в обществе Тьерри. Впрочем, он вряд ли ей что-то сделает. Выскажет свое нелестное мнение да и отправит в Фортэн либо же в какую-нибудь женскую обитель. Еще и охрану даст, паладин без страха и упрека. Сестрица вышла сухой из воды — она-то в Ренн-ле-Шато, где тепло и уютно, а он здесь, в продуваемой осенними ветрами халупе! Отрезанное ухо нещадно болит, запасов провизии — с мышкину слезку, в качестве общества — спятивший сюзерен.
Впрочем, к Рамону постепенно возвращался рассудок — или то, что его заменяло. Он уже перестал грозиться, что возьмет Ренн штурмом, разнесет по камешку, а братца вздернет на дымящихся руинах. С огромным трудом Гиллему удалось внушить давнему другу и покровителю мысль о том, что мчаться в Безье к мессиру Бертрану бессмысленно и даже опасно. Вряд ли господину Ренна понравится красочная повесть о том, как его старший сын опозорился в присутствии служителей церкви, дополненная известием об убийстве монаха пред лицом епископа Олибы. Да, сам по себе Олиба трус и слизняк, но если он пожалуется в Рим?..
