Карлману показалось, что они заключают молчаливый союз: несмотря на то что дяди с ними не было, все равно оставалось ощущение, что они стоят вчетвером, стараясь заглянуть чуть глубже в нависший над холмами туман. Двое старых и двое молодых квенделей, каждый по-своему бдительный.
– Вы только посмотрите! – воскликнул кто-то на площади. Это мельник вывел Карлмана из задумчивости.
Маска Уилфрида была визуальным отражением его родовой фамилии[12], ведь представляла собой каменное лицо впечатляющей простоты, словно возникшее из глубины веков, но при этом нестареющее, мудрое и загадочное. Маску эту вырезали из дерева, но она казалась высеченной из серого камня. Мантия мельника тоже была серой; когда он подошел к друзьям, из-под полы вырвались белые облака. Меньший из древесных грибов чихнул.
– Ох ты, Уилфрид, – фыркнула Тильда Биттерлинг и стала искать в своем грибном наряде носовой платок, – ты пылишь как старый гриб-дождевик.
– Это все мука, – радостно отозвалось каменное лицо. – Самая обыкновенная мука, в конце концов, я мельник, а мучной пылью можно отполировать любую ткань.
Затем из переулков, ведущих на площадь, донеслись звон и пение, и зрители стали проталкиваться навстречу этим звукам, возвещавшим о скором прибытии Марша колокольчиков. Процессия из Жаворонковой рощи оставила позади последний склон и теперь поднималась из деревни по самой широкой тропинке. Вдоль всего пути горели факелы, в окнах домов светились с кривыми ухмылками выдолбленные тыквенные головы и фонари. Светили они и в садах, сияли на столах и стенах, висели на живых изгородях и деревьях. По обочинам дороги выстроилась такая плотная толпа в масках, что Марш колокольчиков с трудом пробился в середину.
Все участники процессии были одеты в цвета леса. Звонари закутались в длинные зелено-коричневые плащи, надели маски из коры и венки из листьев и хвороста. Они размахивали палками с крошечными колокольчиками, свисавшими с ветвистых концов словно серебряные ягодки, и вскоре над головами всех квенделей, марширующих или наблюдающих, в темное ночное небо поднялся нежный мелодичный звон.
На этот раз звезды не ответили на праздничное выступление мерцанием и переливами; облака нависали так низко, что казалось, будто дым от вспыхивающих факелов сливается с краем туманной пелены.
Появились барабанщики с выдолбленными из дерева дисками, обтянутыми звериными шкурами, и под удары их барабанов и звон колокольчиков квендели бессчетными голосами затянули старую маскарадную песню Холмогорья.
Квендели из Зеленого Лога и Энно пошли вместе с толпой, а Гизил Моттифорд и его егерь Лаурих вернулись с двумя собаками в трактир, где жители Краппа намеренно не торопились с последними приготовлениями. Моттифорды стремились выйти торжественной кавалькадой одновременно с Хелмлингами, когда явится Марш колокольчиков – кульминация праздника.
Две старинные семьи соревновались между собой в том, кто оставит в Баумельбурге самое сильное впечатление. Жителей же Квенделина ничто подобное не волновало, как правило, они появлялись, когда хотели и откуда хотели. Однажды даже получилось так, что они не пришли до рассвета, потому что по дороге устроили пир где-то на берегу Холодной реки или у буковой рощи, и в этом году никто пока не видел ни одной копны рыжих волос, выглядывающих из-под маски.
– Давайте отойдем в сторону от дороги! – неожиданно крикнул спутникам Биттерлинг и свернул влево от самого большого потока масок. – Отсюда открывается хороший вид, но мы не в самой толчее. Здесь живут две сестры Кремплинг, Иза и Камилла. Карлман, ты должен их помнить, они дружили с твоей матерью. Думаю, никто не будет против, если мы пройдем через их сад, хотя мне кажется, что они уже ушли.
Договаривая, Биттерлинг вошел в садовые ворота дома, увитого диким виноградом; узкий участок выходил на главную площадь. Остальные последовали за Звентибольдом и оказались в небольшом саду среди ухоженных клумб, где почти не было снега. На излете осени здесь еще цвели последние розы и георгины, которые можно было разглядеть только благодаря красноватому свету фонаря над входной дверью. На одной из клумб мерцала тыквенная голова, насаженная на три бобовых стебля. Выглядело это жутковато, и, несмотря на праздничную суету в Баумельбурге, тихий дом по другую сторону забора показался Гортензии странно пустынным и даже немного враждебным.
