Постепенно Карлману стало казаться, что реальность снова размывается туманом. Но на этот раз завеса была прозрачна, как водопад: если пройти сквозь нее, то увидишь под ясным звездным небом землю пологих светлых холмов, наполненную той же магией, что и вьюнки, листья и плоды, вырезанные в камне, которые показывала ему Гризельда в подвалах замка. Если это действительно творения народа хульдов, то подземные обитатели на самом деле ходили не среди корней, а под небом, и куда более высоким, чем у квенделей.
«Из ночного неба, словно из болота, рвется к нам на землю Дикая Охота!» – с противоположной стороны донеслось пение, такое дерзкое и вызывающее, что чудесный зимний мираж, созданный Хелмлингами, рассыпался: словно сверкающая глыба льда упала с огромной высоты и, ударившись о скалу, разлетелась на тысячу осколков. Снова затрубили рога, их призыв смешался с громким лаем собак. Зрители с радостью обратили внимание на Моттифордов: их выступление было очень интересным.
Не обрадовался только один квендель.
– Тролль их побери, почему они поют эту песню так, будто она принадлежит им? – Даже из-под маски возмущенный голос старика Пфиффера прозвучал достаточно громко, чтобы спутники смогли разобрать его в окружающем шуме.
– Хотя мне не очень нравится эта песня, она все же не принадлежит никому. Ее может петь кто хочет, – упрямо заявила Тильда. Она привстала на цыпочки, чтобы лучше видеть, и коричневая мантия ее грибного костюма вздулась колоколом.
– У этой песни есть хозяин, уж будьте уверены, – мрачно ответил Одилий. – Ни одному квенделю не стоит петь ее по легкомыслию.
– Но ее пел и хранитель моста из Запрутья. Так сказал один квендель из «Старой липы», – вдруг вспомнила Гортензия. – Моттифорды, должно быть, ее запомнили. Хотя лучше бы они запомнили что-то другое, а эти отвратительные маски оставили лежать на чердаке.
– В любом случае, и песня, и наряды их вполне уместны, пусть они, к счастью, еще не мертвецы, – медленно произнес мельник и тут же умолк, как и большинство зрителей, которые постепенно осознавали, что происходит наверху и что приближается к яркому блеску кавалькады Хелмлингов, как ночь ко дню.
Моттифорды вышли охотничьим отрядом – хищные фигуры в мрачных плащах, все до единого верхом. Из их масок дружелюбными можно было назвать только две соколиных, остальные же сверкали оскаленными зубами и злобно горящими глазами. Квендели сжимали луки и колчаны со стрелами из черных вороньих перьев, и, поскольку отряд был большим, вскоре стало казаться, что на площадь наступает вражеская армия.
Рядом со всадниками бежали оруженосцы с факелами и длинными копьями. На некоторых из них были рогатые черепа баранов, козлов и косуль. Странное совпадение – видимо, жители Краппа тоже повстречались со зловещими столбами и даже решили воплотить этот образ. Однако наиболее грозное зрелище представляли собой семь всадников впереди во главе с Гизилом Моттифордом в образе рычащего зверя с настоящей волчьей шкурой на плечах. На своем прекрасном пони владелец Краппа выглядел столь грозно и величественно, что зрители в первых рядах даже отступили на несколько шагов.
Вокруг стало заметно тише, и квендели принялись неуверенно переглядываться при виде вожака и шестерых охотников, ехавших с ним. Среди них был еще один волк и два жутких вепря – наверняка три сына Гизила. О том, кто скрывался под маской медведя в лохматой шкуре, можно было не гадать: рядом с его пони бежал огромный волкодав, который пошел бы только за хозяином. Потом появился олень с причудливо закрученными рогами и мертвыми глазами и, наконец, зловещего вида голова совы над узкими плечами. Только квендели из Зеленого Лога знали, что это Эмбла, и им было неприятно видеть нежную дочь Лауриха в окружении ужасных масок в кавалькаде охотников. Вокруг сновали двадцать гончих, скуля и тявкая. Тоби, терьер Гизила, сидел в седле перед хозяином.
– Это тоже не случайность, – сообщил своим спутникам старик Пфиффер. – Гизил и его слуги наверняка рылись не только в забытых сундуках, но и в старых письменах. На юге есть легенда о призрачной кавалькаде у подножия Туманных камней: о том, как потерянные сыны великого народа выезжают спустя много лет из горного ущелья. У их предводителя на лошади была маленькая собачка. Кто сойдет с лошади прежде, чем пес выпрыгнет из седла на землю, тот рассыплется в прах – так им было обещано. Но собака так и не спрыгнула.
– Значит, мы должны быть благодарны за то, что не рассыпались в прах, когда Тоби вывел нас из этого ужасного лабиринта, – предостерегающе произнесла амбарная сова, намекая на то, как сильно не одобряет байки Одилия о далеком прошлом.
– Я думаю, это Райцкер спас нас тогда, – сказал Карлман. – Где же он?
Свет факела неуверенно плясал по страшной морде кабана, а слова, доносившиеся из-под маски, звучали с сердечной теплотой:
– Там, где хочет. Кот идет своей дорогой, и она точно не приведет его в центр ярмарочной площади Баумельбурга.
