Кивнув им в последний раз, он наконец повернулся, чтобы уйти, заботливо присматривая за раненой притихшей дочерью. Задолго до окончания праздника они медленно побрели прочь, домой, в свое беззащитное уединение, чей покой охраняли лишь цветы орешника и лекарственного алтея. Собеседники смотрели им вслед в тревожном молчании.
Трое квенделей медленно и задумчиво направились обратно к ярмарочной площади. Масок они так и не надели. На лице старика Пфиффера было написано беспокойство.
– Эти кровавые следы, которые внезапно обрываются… опасное это дело, – нарушил молчание Биттерлинг. Он остановился и, когда старик Пфиффер и Гортензия последовали его примеру, почти вызывающе посмотрел на них.
– Ну хватит, больше нет смысла притворяться или скрывать, что все началось. Не так ли, Одилий? – Не дождавшись ответа, Звентибольд нетерпеливо продолжил, подчиняясь силе собственных выводов: – Клянусь Эстигеном Трутовиком, мы сами видели, как толстые ветви уносило ураганом в эти ужасающие туманные дыры, где они пропадали, словно исчезали за занавесом. Разве вы не понимаете, о чем я говорю? Почему эти следы обрываются, словно бечевка, рассеченная ножом? Одилий, разве не вы предупреждали нас, что границы призрачных земель станут проницаемы к Празднику Масок?
Старик Пфиффер поднял на него ясный взгляд и задумчиво кивнул.
– Ты прав, Звентибольд, и именно поэтому я был бы рад познакомиться с сестрами Кремплинг, да и со всеми, о ком нам только что рассказал Ансегисель. Если бы я увидел Камиллу и Изу, то, возможно, попытался бы убедить себя, что все не так плохо, как кажется, – зловеще произнес он. – Однако, к сожалению, глупо притворяться: на самом деле все уже началось, и нам придется это пережить и перетерпеть. Какой смысл убегать, если с самого начала собираешься что-то выяснить? Поэтому мы и отправились в Баумельбург, насколько я помню, – с ноткой горечи заключил он.
– Может быть, стоит заранее позаботиться о том, чтобы уйти целыми и невредимыми? – едко поинтересовалась Гортензия. Впервые в ее голосе прозвучала скорее тревога, чем недовольство предположениями друга. – Давайте по-ищем Карлмана. Как только он отыщется, я позабочусь о том, чтобы он остался с нами, а не болтался с этим непонятным конюхом.
Едва она договорила, как рядом раздались шум и крики, а в следующее мгновение путь квенделям перерезала процессия в масках. Ряженые из Звездчатки вышли справа, из переулка, окутанные клубами дыма, которые взвивались над факелами с тлеющим мхом.
– Ох уж эти поганые туманные шапки! – проворчал Биттерлинг, когда перед ними вновь появились бесформенные фигуры в камышовых нарядах. Он, конечно, мог бы сказать и кое-что еще, но тут у него отнялся язык.
Все трое невольно нырнули в ближайший дверной проем. С кавалькадой шел высокий и седой ряженый, на его рогатой голове светились бледные глаза.
– У него под черепом будто свет, – прошептала Гортензия, тщетно пытаясь найти объяснение и понять, кто и как сумел сделать маску такой реалистичной.
– Святые пустотелые трюфели, костюм сидит на нем, как вторая кожа! – Звентибольд вновь обрел дар речи. – Я не вижу ни единого шва или других мелочей, по которым можно сказать наверняка, что перед нами просто хорошо сделанный наряд.
В то же время они заметили, что камышовые существа вовсе не рады соседству с рогатым чудовищем. Напротив, они стремились удрать от него, но в толстых костюмах двигались слишком неуклюже, чтобы быстро скрыться.
– Ты думаешь о том же, о чем и я? – прошептала Гортензия, даже не заметив, что крепко вцепилась в руку Биттерлинга, который не издавал ни звука.
Седой рогатый незнакомец был, пожалуй, вдвое выше любого квенделя. Высокие камышовые снопы, между которых он ходил, как волк в зарослях, едва доставали ему до груди. Возможно, в темноте и дыму от мха его было бы труднее заметить, не окружай его странный свет, который трое квенделей, наблюдавших издали, заметили далеко не сразу. Вряд ли у этого существа был фонарь, да и само оно не светилось; скорее, шагало в окружавшем его сверкающем тумане. Местами это мерцание уже расплывалось, казалось, что серый великан вот-вот выйдет из сопровождающего его света и шагнет в праздничную суету во плоти, во всей своей призрачной плоти.
– Он не из наших, – сказал старик Пфиффер. Гортензия и Звентибольд отвели глаза от рогатого ряженого и в ужасе посмотрели на Одилия.
Вид у него был до странности возвышенный, словно перед лицом опасности открылась его истинная сущность, спрятанная не только под маской. Затем он произнес слова, которые они так боялись услышать:
