– Клянусь опятами, он был без маски, – растерянно твердила Мальве Хонигман. Она душераздирающе всхлипывала, и слезы смешивались с кровью, сочившейся из ее разодранной щеки.
– Кто же это сделал с тобой, дитя? – сурово спросил отец, чуть отстраняя ее, чтобы снова заглянуть в покрытое синяками лицо, которое он неуклюже вытирал носовым платком. На глаза его навернулись слезы, и он снова прижал дочь к груди.
– Я же говорю, он был без маски, – упрямо повторила Мальве, и, поскольку никто не мог ее понять, эти слова списали на замешательство после только что пережитого нападения.
Ансегисель крепко сжал дочь в объятиях. Он смотрел поверх ее головы на старика Пфиффера, полный недоумения и беспокойства, что было заметно по его растрепанному виду: венок из ивовых веток сполз набок, деревянная маска была небрежно сдвинута назад, на затылок. Пасечник безучастно глядел в темный переулок, из которого несколько минут назад его дочь и еще несколько девушек выбежали в сильном волнении. Прекрасное платье Мальве, расшитое заостренными ивовыми листьями, был разорвано, словно на нее напал зверь с острыми когтями. Из глубокой царапины на правой руке сочилась кровь, а маска была сломана пополам, и одна половина пропала.
Остальные квендели дрожали не только от холода: был зловещий последний час перед рассветом, когда, по обычаю, шла охота на Темнолистных и Светлолистных – странных лесных существ, которые на маскараде представляли холодное и теплое времена года; одни одевались в костюмы из лиан и плюща, другие – в белые овечьи шкуры. Они гонялись друг за другом в переулках, где порой случались драки и настоящие поединки. Какая группа возьмет больше пленных, такой и будет грядущая зима – суровой или теплой. Никто не мог быть уверен, что не станет добычей, и особенно преследовали квендельских девушек. Красоток вызывали на дикий танец; беглянки сопротивлялись как могли.
– Клянусь сыроежками, они зашли слишком далеко! Кто-то должен привести этих злодеев в чувство, – взволнованно заявила Гортензия. Она до сих пор помнила, какой восторг испытала сама, когда один из квенделей в масках выбрал ее своей добычей. Это походило на грубоватую игру в «грибы и грибников» – в спешке вполне можно было получить синяк, если тебя бестактно схватят или даже толкнут. Но за все годы, прошедшие с тех пор, как Гортензия впервые приехала в Баумельбург, ни разу не случалось, чтобы маску намеренно разбили, а жертву ранили до крови. Она и не слышала о подобных случаях. Остальные были с ней согласны.
«Всё, абсолютно всё не так в этом году», – ворчал про себя Биттерлинг. Он с удовольствием побежал бы прямо к Лоренцу Парасолю, чтобы начать жаркий спор с советом о том, что делать с этими новыми обычаями.
– Мальве, послушай меня, – сказал старик Пфиффер серьезным и в то же время обнадеживающим тоном.
Он тоже снял маску и посмотрел на дочь Ансегиселя яркими нестареющими глазами так пристально, что та вдруг запнулась, подняла голову и ответила на его взгляд.
– Кто это был? Если на нем не было маски, быть может, ты его узнала? Или это незнакомец из какой-нибудь отдаленной деревни?
– Он был похож на волка или на большую собаку и еще на квенделя, хоть и был весь в шерсти и с кошмарной пастью – он ведь оскалился на меня! Но на нем не было маски. Я оттолкнула его и ткнула рукой теплую мягкую плоть, – ответила Мальве, ко всеобщему ужасу, и снова разрыдалась.
Все потрясенно замолчали.
– Некоторые маски действительно сделаны очень талантливо и имеют почти обманчивое сходство с… – начал было объяснять Биттерлинг. Одилий укоризненным жестом заставил его замолчать.
– Он был один или с кем-то? – поинтересовался старик.
– Их было несколько. Но только те, кто вышел из тумана, были похожи на этого. – Ее ответ снова прозвучал странно. Мальве прижалась к отцу и закрыла глаза, изнемогая от только что пережитого ужаса.
Одилий явно встревожился, у него возникли определенные подозрения.
– Из тумана?.. – начала было Гортензия. Она тоже откинула маску и огляделась. – Тогда, должно быть, гости из Звездчатки устроили здесь шалости со своими дымовыми факелами, потому что ночью было пасмурно, но без тумана. А в сумерках всякий свет обманчив.
Они стояли в извилистом переулке неподалеку от большой площади. Фасады плотно прилегающих друг к другу домов, сплошной ряд которых лишь изредка перемежался воротами, были затенены высокими деревьями. В нижних ветвях вязов и лип висели поразительно бледные фонари, которые напоминали бы луны, если бы деревья не раскачивались под порывами ветра, отчего молочно-белые огоньки плясали вверх-вниз. Незадолго до восхода солнца в холодном воздухе чувствовалось предвестие надвигающегося снега, и скоро должно было стать светлее.
